Жена купила две свечки и поставила перед иконой Богородицы, бросила рубль в тарелку и еще много мелочи в кружку на восстановление храма. К ним сразу обратились взоры близстоящих старух, очевидно, завсегдатайниц церкви, на лицах проступили поощряющие почтительные улыбки.
Он незаметно отошел от жены, стал с правой стороны алтаря, прислонившись к колонне, смотрел на священника. Слушал. Тот читал немного торопясь, немного заученно, но хорошо читал. И в паузах старушки легко и светло подхватывали качающимися голосами: «Аллилуйя, аллилуйя, господи боже, помилуй нас!..» Он слушал, умиляясь, и чувствовал, что вот-вот заплачет — оттого, что все это было наивно, трогательно, оттого, что это неотвратимо уходило в прошлое: огромный кусок истории его народа — он ощущал себя сейчас крохой от плоти его, — этот кусок истории был как бы обряженный, соборованный уже покойник, и лицо его, как у любого покойника, было восково-чисто, неземно и вызывало слезы. Он жалел, что за московской занятостью и суетой не ходит на эти прекрасные спектакли, не знает толком православной службы, хотя уж ему-то следует знать ее досконально. Он вспомнил единственные стихи-молитву, которые знал на память, и стал шептать про себя, удивляясь их высокому совершенству:
Служба кончилась, они пошли по сумеречным уже улочкам Старого Таллина, вдоль сложенной из серых с черным известковых плит городской стены. В них обоих сейчас стояло приятное, тихое, трогательное — это не хотелось расплескать.
Вечер они закончили в «Глории». Тут было в меру шумно, в меру пестро, музыка не оглушала, официанты были почтительно сдержанны, пиво было хорошим. Правда, кормить в «Глории» стали гораздо хуже, чем два года назад — это их серьезно огорчило.
За три дня они находились по магазинам, ресторанам и кино и вернулись на остров с удовольствием. Снова стали жить, слушая тишину, и слушать эту тишину было для них тем приятней, что они знали: в их власти в любой момент оборвать это тихое житье. Много гуляли, несмотря на дождь, много спали, сладко ели.
Однажды он попросился с рыбаками в море, посмотреть, как ловят угрей, его взяли охотно: к ним в поселке привыкли.
Они вышли на мотоботе часов в шесть утра, на море стоял туман.
Он сидел на носу, опершись на локоть, полузакрыв глаза, светлые брови и ресницы сильно выделялись на красном мокром лице. Он был одет, как и все рыбаки, в клеенчатую желтую робу, высокие резиновые сапоги и клеенчатую шляпу с полями, спускающимися на плечи. Кричали чайки, летящие за бортом, — и ему неприятно было слушать этот крик, пронзительный, протяжный, точно дребезжание проводов, бьющихся друг о друга в столбе смерча.
Вынули первый вентерь — он тоже помогал тянуть, сразу ссадив себе канатом ладони, — и в лодку потекла рыба. Он присел на корточки, с восхищением погрузив руки в эту вздрагивающую скользкую груду: зеленела салака, взметывались, сверкая белым брюхом, треска и щуки, стремительно переползали, тыкаясь мордами в темный борт, угри. Он поднял крохотную камбалу и смотрел, как она вспорхивает у него на ладони, словно серая ночная бабочка, трепещет тонкими, мелко вырезанными краями круглого тела. Ворох камбалы был похож на ворох бурых осиновых листьев и трепетал, как под ветром.
Они шли от вентеря к вентерю, и он, как и все, торопясь, тянул канат, после тянул вентерь за капроновое плетенье, после вытряхивал из ячеек рыбу, после, торопясь, разбрасывал ее по ящикам, выкидывая за борт мелкую, — и чайки подхватывали ее у воды. Он не устал, конечно, потому что был слишком силен физически, ему было весело от непривычной работы, оттого, что рыбаки неуклюже шутили, мешая немецкие и русские слова — специально для него. Но, когда они опорожнили последний вентерь и пошли полным ходом к своему причалу, он с удовольствием снова сел на носу, погрузив сапоги в текучие сплетения угрей, замолчал.
Оказывается, в моменты безделья в нем шел какой-то, не всегда даже осознаваемый, но приятный ему мыслительный процесс — труд, физическая работа прервали его.