Они отвезли рыбу в бригаду, потом причалили возле своих домов, вылезли на берег и пошли по дороге. Хозяин нес ведро со щуками, треской и угрями. В магазине купили водки — и он подумал, что с наслаждением опять выпьет сегодня.
Они шли рядом — пять мужиков в одинаковой одежде, друг другу под рост. И жена, вышедшая навстречу, не узнала его среди них, — и прошло в ней вдруг воспоминание о никогда с ней не бывшем: мужчина идет домой с добычей. Ей стало приятно от этого воспоминания, приятно было ощутить на своей щеке его вдруг ошершавевшую жесткую ладонь. Она принялась помогать хозяйке чистить рыбу, чего раньше никогда не делала.
Развели во дворе костер, сварили уху в закопченном котле, нажарили угрей. Потом шумной компанией, — рыбаки и жены, — пили водку, хлебали уху, ели жареных и копченых угрей, которые, сколько их ни ешь, никогда не надоедят, — пели вместе эстонские и русские песни.
После он встал из-за стола, мигнув жене, они вышли. Целовались за домом, то и дело оглядываясь, чтобы не увидели, после залезли на сеновал и заснули.
Они были счастливы.
Вечером они снова ели и снова пили, он и жена пели на два голоса «Шумел камыш» — коронный их номер, особенно в незнакомых компаниях. Все удивленно убеждались, что это вовсе не гимн пьяниц, а очень нежная, наивная русская песня.
Ему приснился сон, что он вернулся в Москву, но не в свою квартиру, а в какую-то другую, которую ему не то дали, не то жена обменяла. Квартира была очень просторная, но грязноватая, он ходил по комнатам и думал, что это ничего, нужно сделать ремонт, а так она просторная. Он ходил и следом ходили какие-то люди, объяснявшие, что это хорошая квартира, а они уже переехали в его. И он ходил, все ходил по этой квартире, и видел вдруг полуобвалившийся закопченный потолок, железную закопченную трубу — через всю комнату в форточку; обвисшие клочьями грязные обои, маленькие окна с выбитыми стеклами. Грязную кухню с керосинками, грязную холодную уборную. Он все ходил и убеждал себя, что это ничего, можно наладить, и деньги есть, но в нем поднималась тоска и тревога и тоскливое недоумение: зачем же он переехал сюда из чистой своей удобной квартиры? И обреченность, потому что ничего уже нельзя было исправить, его обманули, жестоко провели, как это с ним бывало уже, но этот обман трагический, потому что в таких трущобах он жить больше не хотел и не мог. Он не то вышел на улицу, не то просто выглянул в окно — и увидел мазанную глиной, полуосыпавшуюся стену этого дома, и канаву с застоявшейся вонючей водой, и тяжелое, набухшее влагой небо. Тогда еще какое-то неясное предчувствие стало томить его. Он снял шляпу, провел ладонью по голове. Он был лысый. Он еще раз, торопясь и потея от страха, ощупал голову: волос не было. Он закричал, зарычал страшно — и проснулся.
Обычно, просыпаясь, он сразу сбрасывал с себя тяжкое, весело убеждался, что все лишь сон, и, перевернувшись со спины на бок, засыпал снова. Сейчас он просто открыл глаза, полуглядя в темноту, чувствуя, как по вискам за уши текут слезы, грубо всхлипывал, давя звук. Он был еще в этом сне.
Так он лежал долго, почти не шевелясь, после тихо встал, обул на босые ноги сапоги, накинул на голое тело плащ и вышел во двор.
Девочка проснулась рано, только начало светать, полежала молча, потом каким-то непонятным чувством узнала, что одного из родителей нет в комнате, приподнялась. Не было отца. Она торопясь оделась, жалея, что прозевала его и теперь вряд ли догонит, выбежала на крыльцо. Постояла, пытаясь разглядеть, не маячит ли где на тропе силуэт отца. После заметила, что следы идут не к калитке, а к сеновалу.
Пошла к сеновалу, послушала, после вошла. Оглянулась — и вдруг напряглась, точно пружинка, молча стояла и смотрела на человека в плаще — распахнувшемся и обнажившем волосатую грудь, большой живот, желтые колени, под которыми, словно ведерки, болтались резиновые сапоги. Его багровое лицо, нелепо вздернутое веревкой.
Потом она повернулась и медленно пошла в дом.
Вскрытие и расследование ничего не обнаружило: он был абсолютно здоров, счастлив, обеспечен, не замешан ни в каком преступлении. Вероятно, самоубийство было совершено им во время приступа помешательства, которые случаются после сильного опьянения.
1966
Записки неизвестной поэтессы
— Поляны светились лимонным светом… — сказал Юс. — Это мое! Чур, не воровать.
— Положим, раз я тебя сюда привела, тут все мое, — возразила я. — Если мне надо будет, возьму. Но для стихов этого не надо, это проза — и не очень хорошая.