Мария поняла, что все в цирке подчинено этому желанию — доказать свою свободу от земли, недостижимому желанию вернуть себе умение летать, как летали первые существа. И еще она поняла, что хотя Женя Ершов лучший полетчик в Советском Союзе и, возможно, на всем земном шаре, но он знает, что никогда не сможет обойтись без трапеции и ловитора, никогда не сможет улететь. Это непереносимо ему и, чтобы не мучиться этой мыслью, этим нестерпимым желанием, он пьет.
Мария с самого начала не боялась животных, за которыми ухаживала, хотя пони лягали ее, а рысь, когда Мария первый раз залезла в клетку, чтобы почистить, ударом лапы разорвала у ней на плече халат и глубоко поранила руку. Но к боли и к голоду Мария привыкла относиться как к чему-то, из чего состоит жизнь. Поэтому вечером она снова полезла в клетку к рыси, кормила медведей и вывозила тачки с навозом от слонов.
Однажды после представления, убрав у лошадей и пони, Мария собралась было уходить, но услышала на манеже незнакомый рев и раздраженный голос шефа, — заглянула туда. Тринадцатилетняя дочка шефа Светлана стояла на манеже рядом с маленькой черной слонихой Валькой, а шеф с женой сидели на зрительских местах. Светлана тыкала Вальку маленьким багром и кричала, копируя раздраженно-ленивые интонаций отца: «Вальс, Валя, вальс!..» Слониха каменно привалилась к барьеру и не глядела на свою дрессировщицу, упрямо скатав хобот калачом. Шеф закричал, подбадривая дочь, тогда Светлана сильно ударила слониху по основанию хобота: «А ну, вальс, Валя! Кому сказано!..» Валька посмотрела черными косящими глазами, словно исподлобья, и вдруг мотнула головой — больно ударила девочку лбом в подбородок. Светлана упала, потом поднялась, утирая с разбитой губы кровь. «Хватит, папа, я не хочу больше», — устало сказала она и ушла с манежа.
Шеф начал гонять слониху вдоль барьера, уколами багра понужая ее поворачиваться вокруг себя: «Вальс, Валя! Я тебе пофокусничаю, маленькая стерва!..» Слониха подчинялась, злобно мотая хоботом, потом вдруг остановилась, задрала хобот — раздался утробный рык. Шеф снова ткнул Вальку багорчиком, но та шлепнулась задом на барьер, словно присела — очень смешная в своем гневном детском сопротивлении. Шеф по натуре был человеком не злым — да и ленился последние годы заниматься дрессировкой, — рассмеялся, бросил багор и сказал рабочему, чтобы Вальку отвели на место.
Зайдя утром убирать в слоновник, Мария прошла в закуток, где под окошком, за большим ящиком с хлебом и крупой, топталась, — шаг вперед, шаг в сторону, шаг назад, сколько позволяла цепь, — на деревянном настиле Валька.
— Они с тебе номер справляли, а ты не хотишь? — спросила Мария. — Как ты Светку-то фуганула вчера? Нашла себе под силу, адиетка ты такая?
Она положила руку на волосатую и шершавую, точно грязная шина МАЗа, шкуру Вальки, но Валька мотнулась и стряхнула руку.
— Кобенисси? — спросила Мария. — А я тебе сахарку припасла.
Она достала из кармана кусок сахару, и Валька нетерпеливым взмахом хобота выбила его у нее из руки. Открыла смешно-нежный в этой черной броне розовый рот, рыкнула утробно. Взрослые слоны обеспокоенно затоптались, гремя цепями. Мария подняла сахар, отряхнула его, положила на толстый слонихин язык — рев прервался, пасть сомкнулась, глаза у Вальки стали недоуменными и жадными. Сглотнула сладкое и потянулась хоботом к карману Марии. Та сделала вид, что собралась уходить — Валька закатала хобот калачом, часто и низко закивала головой.
— Кланиесси? — засмеялась Мария. — Сахару тебе? Килограмм в месяц? А где ты работаешь?
Валька нетерпеливо и как можно шире разинула рот, где желтели широкие зубы и шевелился толстый, исходящий слюной язык. И Мария снова сунула туда кусок сахару. Ей было весело играть с Валькой в эту игру-дразнилку, точно в детстве с девчонкой, которая много моложе ее и глупа.
— Кланиесси? Давай-давай. Это я сейчас стала никем, а то все время никто была… Ах ты, адиетка толстопятая…
Мария прижалась боком к шершавой, вздымающейся от короткого детского дыхания шкуре — и сердце потянуло сознание власти над этим зверем и пронзительная жалость к нему. Валька возмущенно дернулась и вдруг замерла, словно что-то услыхав. Мария отстранилась, оставив ладонь на смятой, точно старый портфель, щеке, похлопывала тихонько.