Осталась так лежать, испустив крик радости или боли, потому что невозможно определить разницу в конечном ощущении от сильной радости или от сильной боли: и то и другое мгновенно, а после одинаково наступает шок.
Утром Марию нашел сторож. Она не приходила в сознание долго после того, как ее отвезли в больницу и сделали с ней все, что до́лжно было сделать.
Через четыре месяца она выписалась из больницы, уехала в свой родной город, стала снова работать на хлебозаводе грузчицей.
Ей часто снилось, что она летает, и она кричала во сне, а соседки по общежитию недовольно будили ее, утром же смеялись над ней. Тогда она приучила себя сдерживать во сне крик, чтобы не прерывать полета.
Приходя с работы, она наскоро ужинала, ложилась, засыпала. И за первыми двумя неглубокими сновидениями приходило третье: Мария видела красные скалы, красное солнце над ними, становилась на край скалы, нагибалась — и, чувствуя стесненье в подвздошье, коротко смеялась и летела.
1967
Дальняя поездка
Она спустила ноги с койки, сразу услышав теменем равномерную качку, шарканье волн по обшивке. Открыла дверь, сильно придерживая за ручку, загораживая вход. Коротко стриженная туристка в зеленом целинном костюме попыталась все-таки войти, рванула дважды дверь, но ничего не вышло: когда тебе все безразлично и нечего терять, можно вцепиться зубами в руку с ножом, и нападающий испугается твоей отчаянности и отсутствия будущего. Но здесь ножа не было, был просто нахальный взгляд жизнелюбки, уверенной, что права и не откажут, просто неведение, что когда-то существовала деликатность: не лезь к ближнему, ежели он не дает тебе понять, что хочет этого.
— Пу́стите к себе на пол двух человек? — Туристка через ее плечо заглянула в просторный одиночный люкс. — На палубе очень холодно. Другие люксы пустили уже.
— Нет.
— Почему? — Туристка поставила носок кеды в оставшуюся еще щель. — Правда, очень холодно, девчата все попростужались.
Она молча затиснула дверь, повернула ключ. Та, в целинном, побарабанила еще из озорства по верхней филенке, потом ушла.
«Господи, да оставьте меня в покое!» — произнеся эту фразу мысленно, она грубо выругалась вслух и тяжко прослезилась. С детства внушали, что человек должен помогать человеку, что надо быть добрым. К тому же она совсем недавно была доброй, воспоминание об этой доброте осталось в клетках, которые управляют поступками, ей пришлось сделать усилие, чтобы поступить вопреки.
Но смертельно невозможно было ощущать тут близко присутствие людей, женщин. Сейчас ей необходима нора, куда можно заползти и исчезнуть.
Она повязалась старушечьим шерстяным платком, влезла в резиновые боты, натянула зеленую куртку с капюшоном. Одета она теперь была как и все тут, только глаза были старые. У остальных, даже у немолодых пассажиров, в глазах стояло веселое нетерпение: «Я в Тихом океане, что дальше?..» Они легко сближались, незнакомый с незнакомым, с ней же не заговаривал никто.
Женщина вышла на открытую палубу. Волны огромно, падали на нос, шумно орошая скобленые доски палубы, чугун кнехта и лебедку. Опять ударялись, вздымаясь — и снова опадали. И в этих маниакальных попытках, в этих ежеминутно-неотвратимых обещаниях великого и отсутствии свершения — существовало нечто, угнетавшее бессмысленностью. Неба не значилось: была серая рыхлая мразь, слившаяся с серой рыхлостью летевшей вверх воды.
Женщина вернулась в каюту, сбросила платок и брезентовую куртку, разодрала расческой спутавшиеся, связанные сзади неряшливым узлом волосы, подкрасила губы. Потом, поглядевшись в зеркало, стерла краску. Вид у нее и с ненакрашенными губами был непристойный: она выглядела не просто старой женщиной, а старой женщиной с измученно-голодным лицом, с затравленно уходящими от взгляда глазами. В Москве ее вечером одну в ресторан с таким лицом не пустили бы. Здесь пускали всяких.
Она сошла вниз, едва не налетев на молодайку с годовалой девочкой, копошившихся возле кипятильника: сухое молоко разводили в кружке.
— Мама, рибы! — властно произнесла девочка, и молодайка восхищенно откликнулась:
— Ах ты, моя камчадалочка!
В ресторане сидело пока немного народу, только в углу за сдвинутыми столиками шумела какая-то женская компания. Кажется, это были владивостокские учительницы, едущие с экскурсией в Петропавловск.