Попадала эта дешевка в больное место именно похожестью, приближенностью к тому, что бывает. Сколько раз, когда они сидели с Митей в ресторане, там крутили эту пластинку или еще, равноценную: «Давай никогда не ссориться, никогда, никогда. Давай навсегда помиримся, навсегда, навсегда…»
Вот туристы и ее запели. Она рыдала уже в голос, вжав лицо в подушку, рыдала так, что отдавалось в затылке. В конце концов они замолчали: нельзя же петь и петь. А она, ослабев от слез, погрузилась в полудрему, слушая, как бьет внизу машина, как рушатся волны на обшивку.
В тридцатом году тетя Надя ездила с газетой в Поволжье на раскулачивание и брала ее с собой. Она смутно помнит избу, где они с теткой жили, блины со сметаной и рыбой ежевечерне, хозяйского сына Борьку, гору подушек до потолка на кровати. Но, конечно, главное воспоминание — это типография и наборщик в синем линялом халате. Запомнился он ей сидящим где-то наверху, смотреть на него часто она стеснялась, брался он целиком, взглядом, как солнце. Сидит где-то там высоко — молодой, белозубый, веселый, поет. А когда поздно вечером тетка тащила ее домой, перекинув через плечо, словно тяжелый мешок — маленькая она была, судя по фотографиям, очень толстая, — то в полудреме ей представлялось, что она порезала палец и что наборщик завязывает ей его своим грязным платком и гладит по голове.
Она точно помнит, как у ней возбужденно и сладко колотилось сердце — совершенно взрослые эмоции у звереныша, не прожившего на свете и трех лет.
Еще воспоминание: ей года четыре с половиной, она идет по большой зале тети Сашиного собственного двухэтажного дома во Владимире. А двадцатипятилетняя рябоватая тетя Саша и черный усатый дядя Володя целуются, закрывшись от нее блюдом для пирогов. Эти поцелуи не таят ей грешного смысла: дядя Володя и тетя Саша в ее глазах — как бы окружающие привычные предметы, они оба кажутся ей безвозрастно-некрасивыми. Но она отворачивается и неудобно, идет отвернувшись, потому что тетка хихикает так, что ясно: занятие это неприличное. Они окликают ее, и она говорит тугую выдуманную фразу: «Взрослым целоваться запрещается!» Оба они хохочут и продолжают нежничать.
Эта сцена в памяти не несет чувственной окраски, но ожидание, вернее, точное предчувствие прекрасного потрясения, которое должно случиться, уже тогда существовало в ней. Говорят, что бог, намереваясь наказать, исполняет наши желания.
Начало светать. Она очнулась. Полежала с полчаса, бездумно и несчастно глядя сквозь ресницы на желтый линкруст, потом поднялась, приняла горячий душ, оделась и вышла на палубу.
Прошла по крытой палубе, перешагивая через спящих туристов, пробралась к двери, ведущей на нос, толкнула. Сырой ветер хлобыстнул дверь, сжал остро лицо, уперся в грудь. Кто-то, не просыпаясь, крикнул: «Закрывайте дверь, сволочи!..» Нагибаясь перед ветром, она прошла вперед, постояла так, глядя в рассветную серость, поискала, на что бы сесть. Но все было мокрым, и она села на свайку каната, подтянула колени к груди, сунула руки в рукава, съежилась.
Рвал и трепал холодный ветер, и нос теплохода, возвышаясь над океаном, тек вперед. А океан уходил назад, мелко колыхаясь остренькими черными волнами. Слои тумана проходили над водой на разной высоте: плотные, имеющие верхнюю плоскость и нижнюю, словно льдины. На бушприт села чайка, замахала огромно крыльями, закричала тоненько и зловеще: «Скри-и… скри-и…» Поглядела на женщину, повернув белую круглую голову, потом снова взлетела и стала взвиваться над водой, поворачиваясь так и так, словно лист бумаги, подхваченный ветром.
Сделалось светлее.
Оттого, что ветер не переставая туго тек вокруг нее, вынуждая сопротивляться, напрягаться, было ощущение занятости. Снова появились чайки, планировали над палубой, потом вдруг обрывались безвозвратно и молча вниз и снова взлетали с криками.
«Кто такой этот мужик у Баранова?» — спросила она просто так Клавдю Ильину. «Не узнаешь?» — та назвала фамилию и улыбнулась многозначительно-насмешливо. Они дружили уже лет двенадцать, Клавдя знала про нее много. «Вот как? — она приподнялась, чтобы поглядеть еще. — У меня плохая память на лица. Зачем он к нам?» — «Матушка, он не впервые. Альтиметр мы для него изготавливаем. Он главный конструктор темы».
Немного полноватый для своих лет, потому выглядевший невысоким, белокурый, толстощекий, голубоглазый. Герой не ее романа, да она не с этим и разглядывала его. Он стоял, опершись тонкими пальцами о стол начальника бюро, потом прошелся по кабинету, чуть ссутулясь и вывернув плечи вперед. «Как шахтер», — подумала она. Он остановился возле самого стекла кабинета и посмотрел, не видя, потом поднял голову, в глазах его мелькнуло любопытство, он взглянул на нее вполне мужским взглядом. Но тут же отвел глаза и даже покраснел. На тонкой желтоватой коже краска расползлась быстро и заметно, Баранов что-то сказал ему и засмеялся. Он тоже засмеялся, но уже полуотвернувшись, и больше не глядел.