Она отвернулась и стала работать, перенося кронциркулем размеры на чертеж, но внутри была по-детски довольна, что такая значительная личность остановила на ней свой взгляд.
Тогда ей было тридцать шесть, ему тридцать два. Он был довольно известным в их системе конструктором, кандидатом наук, она читала несколько его статей: своеобразно, резко написанные — ей тогда запомнился человек, стоящий за статьями.
Ветер сделался теплее и реже. Обсохла палуба. Где-то начало появляться солнце. Океан поголубел, стал глаже и все неуклонно утекал назад, покачиваясь равномерно.
Впереди, прямо среди голубой воды, вдруг возникла черная конусообразная скала, перечеркнутая двумя полотнищами тумана. Рядом — еще, такая же. Вулканы словно плыли в океане — ярко-черные на голубом, освещенные сзади ожиданием солнца. Видно было каждую складку камня, даже желтые подтеки серы у кратеров. Красиво — и она привычно подумала: «Обязательно надо с Митей…» — и словно ударилась. Снова съежилась, опустила голову в колени. Было, наверное, еще часа четыре, пассажиры спали.
Теперь ей даже самой непонятно, почему ее зацепил тот Митин взгляд. Вроде уже взрослая женщина, позади было и замужество, и всякие сложные ситуации. Весь остаток дня она сидела и думала о нем и считала почти машинально. Перед концом работы она подошла к Володе и сказала, что ей позарез необходимо сегодня пойти в «Будапешт». Они пошли в «Будапешт», сели за столик у зеркала в самом углу, и она следила за входившими. А когда наконец появился Митя, и один, она толкнула Вовку: «Пригласи его к нам». Вовка сказал: «Понятно, но это пустой номер, старуха, точно. О нем известно, что он любит «простеньких», в Киеве у него романы исключительно с продавщицами газводы…»
Митя сел к ним за столик, они вместе пили и разговаривали, он смотрел, как она курит и ломается, ну, а она смотрела на Митино лицо, жадно стараясь понять, что за ним — и слышала усталость, задерганность страшную за желанием выглядеть веселым и развязным. И еще — суховатость или замкнутость, или, может быть, боязнь обнажить свое слабое, свою уязвимость. Где-то через час он достал таблетку и запил ее боржомом: «Пятерчатка, — ответил он на ее немой вопрос. — Голова болит». На виске у него заметно билась синяя жилка.
«Ребята, — сказал Володя, — мне пора. Сегодня у нас со Славкой ночная работа: халтурку добиваем, понимаешь? Он в десять придет». — «Пошли», — отозвалась она без охоты. «Посидите еще, оркестр хороший». Как ее осенило тогда сказать: «Да нет, я пойду тоже, я взяла листы тут чертить одному типу для диссертации». Вовремя сказала, потому что Митя сдвинул брови, почти одновременно произнес: «Извините, но я уезжаю через час, мне еще собраться надо».
Подозвали официантку, расплатились, она положила свои семь рублей тоже, чтобы он видел: у них с Володей просто дружба. Разошлись. Митя уехал. Первые два месяца она ждала его приезда ежедневно, то и дело оглядывалась на кабинет начальника. Потом постепенно прошло.
Тетя Надя умерла в пятьдесят восьмом году, в новую квартиру, которую им с мужем дали от завода, они переезжали еще все вместе. Квартира была отдельная, трехкомнатная, полногабаритная. Теперь она жила в однокомнатной, довольно большой квартире: разменялись — и муж любезно предоставил ей лучшую. Но главное — не в заводском доме: там все жили на виду, скопом, каждую минуту можно было ожидать, что кто-нибудь зайдет и будет сидеть бесконечно. Сюда к ней без звонка не приезжали, и наезды эти были не часты. Вещей в комнате стояло немного, все старые, и было уютно от этого. Это были теткины вещи, а диван, люстру и круглый полированный стол им отдала тетя Саша, когда они в сорок девятом году делали ремонт на старой квартире. Тетка как будто предугадывала, что скоро вся эта рухлядь снова войдет в моду, когда так упорно цеплялась за нее.
Перебравшись после развода сюда, она вдруг облегченно и удивленно услышала, как исчезло непонятное беспокойство, не покидавшее, когда она жила с мужем в их модерновой квартире с низкой полированной мебелью и синтетическими светильниками. Ей без конца тогда снились сны, что она куда-то переезжает. Гуляя вечерами, она засматривалась на окна домов в древних московских переулках и удивленно слышала в себе тягу к свету шелковых красных абажуров, к тяжелым очертаниям мебели, к непрерывающемуся течению жизни, где люди меняются местами: внучка становится матерью, потом бабушкой, потом прабабушкой, а все вокруг движется по тем же несложным путям, так же неторопливо, так же неистребимо.