Теперь она любила быть дома. Когда выпадал свободный вечер, она, рано постелив постель, приспосабливала удобно настольную лампу, ставила на стул возле дивана чай и тарелку с пирожными, читала. Или просто без мыслей слушала то, что будет скоро: в ней обреталось странное ощущение, что все сзади — голодное детство, короткое девичество, когда она даже не узнала любви и ухаживания, бесцветное замужество — ерунда, а скоро начнется все по-настоящему. Встречи, любовь, жизнь вместе с любимым человеком, дети. Она не мыслила об этом как-то конкретно, а просто, оторвавшись от книжки, напряженно и полуулыбаясь глядела в белый потолок, на котором горели разноцветные огоньки от люстры, и слушала этот теплый поток грядущего хорошего.
Некоторые изменения в обычный распорядок были внесены в тот период, когда она получила опыт «незаконных отношений», к радости подруг, таких же прекрасных бобылок. «Чтобы выигрывать, надо играть. Любовь придет: будешь жить, узнаешь ближе — и полюбишь». Такого рода фразы произносились вокруг нее, долго не производя впечатления, но в конце концов и ей удалось себя уговорить, что любить можно любого, лишь бы он был мужчиной и позволял себя любить. Видно, было уже необходимо обрушить на кого-нибудь неизрасходованную нежность. Копилась в девичестве, в замужестве, тратилась по крохам, потому что вроде бы не нужна была никому, да она и стеснялась тогда ее обнаруживать. И вот пожалуйста, подступила под горло.
Но ничего из этого не получилось. Она ощущала себя какой-то не той: чересчур тяжеловесной, чересчур естественной, провинциальной. Она понимала инстинктивно, что от нее ждут других слов, других жестов, другой реакции — пыталась угадать, стать такой, какую ждали, и все время сбивалась с роли. К тому же ласковые слова, которые ей говорили, непонятно несли на себе следы частого употребления — она словно спотыкалась о них. Хотя когда-то в девичестве виделся именно уставший от тягот жизни и любви, умудренный герой, теперь она быстренько разобралась, что это ей не подходит.
Первая ее связь была необыкновенно короткой, однако ей успели преподать правила игры. Оказалось, что там, куда она лезла спроста, со своей естественностью и суконным рылом, от века существовали освященные традицией приемы, правила, законы. Здесь, как и везде, выигрывал сильнейший: тот, кто имел достаточно жестокости, «разогрев противника», вдруг исчезнуть — не звонить, не писать, выдержать предельно допустимую паузу, появиться и снова исчезнуть, пока партнер, вполне измучившись, будет посылать во Вселенную жалкие SOS. Существовало еще много мелких ходов, позволявших доводить противника до нужной степени жалкости и поражения. У ней, впрочем, хватило ума выйти из игры с минимальным проигрышем.
Со вторым своим любовником, которого она завела уже безо всяких иллюзий, лишь бы только не быть одинокой, она успешно держала ведущую партию: и не звонила, и не писала, и то появлялась, то исчезала, словно бы мстя за прошлое свое унизительное неумение парировать удары. Тем не менее связь эта могла бы тянуться бесконечно, потому что ее, в общем, любили. Но она устала от собственного притворства, от роли эмансипированной львицы: красивой, грубо, на особом жаргоне изъясняющейся, пьющей водку и коньяк, курящей (впрочем, не затягиваясь: она не могла преодолеть отвращения к дыму), посещающей премьеры и модные дома, читающей философов, Библию и Евангелие — и рассуждающей о них, слушающей серьезную, а также несерьезную музыку, и делающей педикюр.
Ей осточертел весь этот моральный кодекс, и она снова стала самой собой: простоватой, некурящей и непьющей, педикюр в парикмахерской она иногда делала, но чаще ленилась и стригла ногти сама. Философов, когда ей того хотелось, читала и даже кое-что понимала в прочитанном, но болтовней об этом себя не утруждала. На премьеры она иногда ходила, серьезную музыку, когда удавалось, слушала. Зато с наслаждением перестала бывать в домах, где пели под гитару современные песни или прокручивали модные магнитофонные записи: лениво призналась себе, что вообще любит тишину. Эта музыка казалась ей таким же раздражающим шумом, как грохот кузова самосвала под окошком либо громыханье прессов в кузнечном цехе, тем более что те ритмы и на самом деле целенаправленно двигались к своему логическому завершению — предметной музыке, которой сошедшее с ума человечество маниакально заполняло коротенькие просветы в наступающих на него шумах.