От начальника отдела она пошла с этими данными к главному инженеру, он долго и глубокомысленно изучал старательно вычерченный график, наконец дал ей письмо в НИИ к руководителю группы, занимающейся скоростным резанием. Руководитель проглядел материалы, довольно равнодушно сказал: «А черт его знает, какая тут закономерность, и есть ли она… Этого вообще никто не знает». Результатом всех ее добросовестных поисков истины было то, что на очередном производственном совещании главный инженер упомянул ее в своем докладе: «Мы думали, что к нам пришел рядовой работник, а оказывается, мы приобрели инициативного думающего технолога». Ей дали премию к Восьмому марта, и она купила тетке прюнелевые туфли. По рекомендации предприятия она поступила в вечерний институт, а когда перешла на четвертый курс, ее перевели в Главное конструкторское бюро.
Она сумела и в КБ не влезать в местные дрязги, по-прежнему безотказно «вкалывала», никого особенно не пуская себе в душу, и мало-помалу окружающие привыкли принимать ее такой, какой она была. Четыре года назад ее назначили ведущим конструктором с приличным окладом, она по-прежнему часто ездила в командировки. Ездить она любила, и даже отпуск проводила обычно с рюкзаком в постоянной компании непижонов-туристов.
С такими итогами она пришла к тридцати семи годам — так называемому «возрасту гения», ибо в этом возрасте погибли Пушкин, Аполлинер, Жерар Филип и другие светила, имен которых она не помнила. За себя она оставалась спокойной: не гений. Тем не менее в ее жизни этот возраст тоже должен был стать переломным.
Солнце было чистое и холодное, дул сильный ветер, волны по всей поверхности океана всплескивались неряшливыми, прозрачно-зелеными кучами. Ветер мешал стоять, но в каюту ей уходить не хотелось. Она оперлась животом о леер и глядела вниз, как белые шершавые борта теплохода расталкивают упругую, точно застывшее желе, монолитную даже в своем непокое, воду. Появились два дельфина и пошли весело торопиться рядом, странно отфыркиваясь боками, по звуку — точно как лошади. Здесь они были белобокие, а не черные, как в Крыму, и напоминали красивые большие игрушки, не верилось, что эти нарядные рыбы — мыслящие существа.
Она снова вспомнила, что нужно решиться и прыгнуть туда к ним — в этом одном было освобождение и успокоение, непроизнесенная клятва, наконец. И тоскливо знала, что опять не хватит решимости.
На палубу высыпали позавтракавшие туристы, но быстро ушли с ветра в комнату отдыха, выходившую сюда стеклянным фонарем. Оглядываясь, она видела, как туристы читают газеты и журналы, как, пересмеиваясь, говорят что-то о ней. Ей так казалось, потому что, оборачиваясь, она непременно встречалась с кем-то глазами.
Тогда она пошла в буфет, жадно посмотрела на витрину и взяла два стакана горячего кофе, сосиски, яйцо и кусок балыка. В ней вдруг проснулся страшный аппетит. Села за столик, стала есть не торопясь, но жадно, и опять заметила, что на нее странно смотрят буфетчица, судомойка и какой-то бородатый пассажир. «Они думают, что я ненормальная, а может, я и правда стала ненормальная?.. Что-то со мной происходит».
Она с трудом подавила в себе желание что-нибудь сказать им — не злое, но просто что-нибудь сказать вроде: «А я сейчас дельфинов видела. Глупые у вас какие-то дельфины». И постоять рядом с буфетчицей, как этот бородатый пассажир, уложив локти на прилавок и отклячив зад.
Здесь вообще было тепло и уютно. Она представила это: как ей хорошо было бы там стоять — и легла локтями на столик, отодвинув тарелки и крошки и стараясь не улыбаться. Потом она увидела мать, но не такую, как на фотографиях, сохраненных для нее теткой, а пожилую, толстую, с одутловатым лицом. Тогда она смущенно ухмыльнулась и сказала: «А у меня желудок болит слева. Я и так умру». — «Подожди помирать, — захохотала буфетчица. — Может, до хорошего доживешь? Клюнула с утра — и веселая, да?..»
Она выпрямилась, приходя в себя, и посмотрела на буфетчицу, пытаясь понять, говорила та что-нибудь или нет. Но та, уложив локоть на высокую стойку, повернулась в профиль к бородатому и улыбалась пухлой щекой. «Надо лечь пойти, — подумала она, — а то заберут еще».
Пошла в каюту, легла и вдруг заснула и спала долго, а когда проснулась, теплоход стоял, было тихо, а по коридору, мимо ее каюты, топали чьи-то бесконечные ноги — вразнобой, точно с демонстрации возвращались.
Она вышла на палубу и остановилась, не очень соображая со сна, что происходит. За эти дни она привыкла видеть чистый океан, а тут глаз сразу ткнулся в одно белое длинное-длинное судно, потом во второе, такое же, и было много мелких каких-то, которые быстро, точно клещи по барханам пустыни, сползались к теплоходу. Еще виднелся недалеко серый берег и на нем поселок, закрытый серым дождем.