— Что это? — изумленно спросила она.
— А краболовы с путины пришли, — ответил кто-то. — В Петропавловск рыбачки́ торопятся, а мы не берем. Местов столько нету.
— Так чего ж мы не уходим?
— А высадка должна быть.
Крохотная баржа стукнулась в борт теплохода, снизу взлетел канат — и, зацепившись петлей за гак, сразу натянулся. Тут же, один за одним, точно в пиратском фильме, по канату полезли люди, переваливались через борт на палубу, исчезали. Ощутив новый толчок, она оглянулась и увидела, что с другого борта подошло еще суденышко, с кормы — еще. И тоже взвились канаты, беря теплоход на абордаж, а люди быстро переваливаются через борт и как сумасшедшие бегут куда-то.
«Они же без вещей? — дивилась она. — А, впрочем, какое мне дело…»
Пассажирский помощник что-то кричал с мостика в рупор, но в этом частоколе разновеликих голосов она не могла разобрать ни звука.
«Пойду поем», — заботливо решила она и спустилась в ресторан. Она не удивилась, увидев тут всех людей, которые на ее глазах перелезли через борт. Они густо толпились возле официанток, совали им комки смятых денег, а некоторые уже уходили, странно разбухнув под пиджаками, и там у них опасно перезванивало стекло и булькало.
Она села за столик, но официантка раздраженно сказала: «Не обслуживаем. Отойдем — тогда будем работать!» Она встала и снова выбрела на палубу. Недовольства она никакого не чувствовала, наоборот, ей было покойно и так, будто наконец она чего-то достигла.
Смеркалось, и дождь пошел сильней. На белых крабозаводах зажглись огни, и в поселке на берегу тоже загорелись крохотные, как клюквинки, огоньки. Сейнеров и барж возле теплохода уже не было.
К борту подошел катер, помощник что-то еще прокричал в рупор, стали опускать трап. На катере мелькнули круглые фуражки пограничников, началась посадка.
Она стояла в толпе у борта, свесившись вниз, тупо наблюдала, как ходит на высокой волне катер и как, скрипя, откачивается трап — то нависающий над кормой катера, то широко повертывающийся на воду. Человек в зеленой фуражке запрыгнул на нижнюю площадку трапа, и теперь, когда трап надвигался на катер, он ловко втаскивал очередную женщину с узлами, она вцеплялась в поручень и ждала, пока пограничник пролистает ее паспорт. Затем женщина ползла вверх по скрипящему и гремящему цепями трапу, а пограничник уже ловил ребенка, беззаботно перешвырнутого через клокочущую воду с мостика катера. На трап залезали родители — он снова листал их бумаги. Выше, скучно съежившись под дождем, стояли два солдата.
Посадка шла медленно, наконец катер отвалил, сбегал за новой партией пассажиров. Грузили громоздкие вещи в огромный плетеный кошель, матросы кричали кому-то:
— А мы не будем вирать парашют, пусть там остается!..
Началась высадка. Стало совсем темно, и шелестел дождь по плащам стоящих рядом. Теперь пограничники поднялись на теплоход и проверяли документы у тех, кто выходил. Было видно белое в темноте лицо старшего, срезанное сверху козырьком фуражки.
Женщина все еще стояла у борта и так же тупо смотрела вниз, как волны бросают катер и как страшно разъезжаются светлеющая внизу площадка трапа и черная, почти не видимая, палуба катера. И вдруг она быстро пошла в каюту, запихала в рюкзак разбросанные вещи, нашла билет и паспорт и протолкалась через толпу новых пассажиров, облепивших кассу и каюту пассажирского помощника, — к трапу.
Пограничный майор быстро пролистал странички ее паспорта, матрос удивленно развернул билет, согласно которому ей надо было ехать и ехать. Дрожащими ногами она перебрала живые ступеньки трапа, встала на площадке и ждала, что будет. Ее вздымало вверх — и опускало вниз, холодная волна с ветром высоко всплескивалась, обдавая ей лицо, стекала по дождевику. Ей крикнули с катера, чтобы бросала рюкзак — она швырнула его, не увидев куда, потом, когда трап вознес ее и она почувствовала бездну под собой, — прыгнула.
Ударилась несогнутыми ногами о палубу, ее подхватили, она ткнулась лицом о чью-то мокрую кожаную спину. Голос рядом произнес:
— Над рубкой рыба вялится. Дерни мне одну.
Послышался треск раздираемой пахучей рыбы, кто-то зачавкал и, чавкая, продолжал:
— Рыба есть — пива нет. В Москве пиво есть — рыбы нет. Отсутствует в мире совершенство.