Митя встретил ее с шестичасовым экспрессом, отвез в гостиницу, она не стала спрашивать, каким образом ему удалось забронировать для нее номер. Потом они пошли погулять. Доехали до университета на такси, спустились к памятнику Шевченко, прошлись по мокрому после утренней поливки скрипящему песку, красные цветы вокруг памятника свежо и грубо пахли. Митя улыбнулся, коротко обнял ее за плечи, вздохнул. Они постояли так, у нее было неспокойное чувство нереальности, невозможности этого утра. Доехали до Софии, ворота были открыты, и они бродили по пустому, заросшему травой двору, солнце уже светило сильно, купола сверкали, с каштанов медленно летели желто-зеленые листья, падали колючие неопрятные плоды.
Прохожая старуха что-то спросила Митю по-украински, он ответил тоже по-украински. А с ней произошла мгновенная смешная перестройка: словно бы Митя отдалился от нее, но и стал выше, дороже. Когда при ней люди иной национальности разговаривали на своем языке, в ней вдруг поднимался некий почтительный страх. Собственно, и на самом деле это была величайшая тайна — язык. Многажды объясненный, он оставался непостижимым, подобный гигантской молекуле, вобравшей в свои членики историю племени, он связывал начало с продолжением, с концом.
«Говори со мной по-украински», — попросила она Митю. «Зачем? Я же русский». — «Тебе идет говорить по-украински». — «Не болтай глупостей». Он нахмурился. Вообще здесь он выглядел как бы взрослее, увереннее, видно, в Москве его все-таки придавливало ощущение чужого в городе, масса дел, которые необходимо было провертывать за короткий срок. Тут он неуловимо изменился — он нравился ей таким.
Они позавтракали в кафе, и он ушел на работу, оставив ее бродить по Киеву. Она посмотрела вслед, как он уходил: чуть ссутулясь, чуть подавшись вперед, косо задевая правым каблуком мостовую. И вдруг, словно бы озарение вспыхнуло в ее мозгу: она уже видела однажды, как точно так же, торопясь головой и плечами, уходил от нее мужчина. Это был ее отец. Она ясно увидела свой двор, еще не снесенную церковь во дворе, себя на куче песка с ведерком и лопаткой, и отца, уходящего в ворота. Ей тогда было два года, лица его она не помнила, не осталось даже фотографии.
Весь день она прошаталась по Киеву, перед вечером зашла на рынок, купила груш и винограду, потом в гастрономе купила бутылку красного сухого вина, колбасы, сыру и круглый вкусный хлеб. Пришла к себе в номер, приняла душ и стала ждать Митю: все могло случиться, все могло помешать ему прийти. Но он пришел в шесть, прямо с работы, снял пиджак, повесил на стул, закатал рукава у рубашки, снял пыльные туфли и подошел в носках к окну взять штопор, чтобы открыть бутылку. Открыл, сел в кресло, поднял на нее глаза, улыбнулся.
И тут ее тихо пронзило желание быть с этим человеком вместе всегда. Почему это случилось именно здесь? Дома за прошедший год она ни разу не подумала об этом; возможно, там была своя, привычная обстановка, и каждый, кто туда приходил, естественно, должен был уйти. Там насовсем ей никто не был нужен — это само собой разумелось. Расставшись с мужем, она почувствовала облегчение, потому что, кроме всего, с нее сваливалось три четверти тягостных обязанностей, освобождая время для работы. Не надо уже было морочить себе голову готовкой, беготней по магазинам, не надо было стирать носки, трусы и рубашки. Сама она хорошо обходилась столовой и вечерним чаем, а постирушек, после сдачи белья в прачечную, оставалось немного. Она искренне считала, что создана для одинокой жизни, за время тех ее двух прекрасных связей к ней и не залетала мысль о замужестве, а сейчас она сидела, держа в руке стакан с вином, глядела на молодого, вроде бы вполне чужого мужчину и допотопно мечтала о браке.
Митя потянулся поцеловать ее, и она, застонав от нежности, прижалась лицом к его щеке. Никто, самый умный, самый всеведущий, не мог, как и во времена царя Соломона, объяснить им, почему из нескольких тысяч людей, которых они знали, они выбрали друг друга.
В тот свой приезд она попросила его показать ей детей: это тоже жило в ней, как боль, — увидеть его плоть и кровь, дотронуться до них, приласкать. Он привел младшего сына и дочку в парк, сел на скамейку, на которой сидела она, поддал ногой мячик, который держал сын, и тот, залившись смехом, побежал за ним на газон. Девочка попрыгала немножко, потом села рядом с отцом, прислонилась головой к его плечу и стала смотреть на тетю, сидевшую на скамейке. И девочка и сын были похожи на Митю: голубоглазые, светловолосые, тонкокостные. Это могли бы быть их дети, и тогда все проблемы были бы сняты…
Прошлой осенью они взяли отпуск вместе и поехали на Иссык-Куль. Им разрешили поселиться в санатории Совета Министров, хотя официально он был уже закрыт: кончился сезон. Столовая не работала, но в дачке, где их поселили, была газовая плита, была всякая посуда, и она готовила каждый день что-нибудь вкусное, не тяготясь этим нелюбимым, нежеланным делом. Вернее, они вместе готовили, потому что те двадцать шесть дней они каждую минуту, каждую секунду были вместе. То была поистине сказочная осень.