Т а н я (из передней). Маша! Ты дома?.. (Нет ответа. Таня входит в комнату.) Что с тобой?
М а ш а (встает, обнимает Таню). Таня!.. Все хорошо. Успокойся. Он тебя совсем не любит.
Т а н я. Маша…
М а ш а. Сядь. Я тебе все объясню… Я ему верю, всегда верю…
Т а н я. Кому?
М а ш а. Папе Ване. Ты знаешь, когда я осталась сиротой, он вот такой взял меня в дом. Он любит тебя, любит меня… Он сразу не понравился ему. Ты говорила, что он придирается. А он старше, он умнее нас. Он понял, что он никого не любит, а только ищет себе места получше и поудобней.
Т а н я. О ком ты говоришь?
М а ш а. Об Игоре!.. Ты помнишь, когда включили телевизор и на экране появился Харитонов, все начали говорить, как они хорошо дружили, какой он был веселый, кем был и кем стал. И тогда мне в голову вдруг пришла мысль — а что, если…
Т а н я. Что?
М а ш а (быстро). Подожди. На другой день, когда Фоменко принес газету и я увидела фотографию Харитонова, я все решила окончательно.
Т а н я. Что ж ты решила?..
М а ш а. Я сказала Игорю, что Харитонов мой родной отец.
Т а н я. Почему ты это сказала?
М а ш а. У Игоря сразу засверкали глаза, и я поняла, что нужно действовать. Я поехала в гостиницу, дождалась Харитонова и рассказала ему все — о тебе, о папе Ване, а потом то, что я придумала. Тогда он сказал, что это ребячество, это несерьезно. А я сказала: «Михаил Николаевич, вы даже не понимаете, насколько это серьезно, сделаем как я прошу». А он говорит: «Ты меня извини, но это уж какая-то авантюра». А я говорю: «Если вы старый друг папы Вани — вы должны согласиться!..» Тогда он замолчал, а я все говорила, говорила. Я ему подробно рассказала, как доктор Колесников, Фоменко и папа Ваня играли сцену — какой он будет важный, когда придет к нам в гости. Он начал так хохотать, что я сразу поняла — он согласится и все сделает. Потом он пришел, а что было дальше, ты видела сама.
Т а н я. Все было очень странно.
М а ш а. Тебе было странно, а мне нет. Я заметила, как оживился Игорь, как он понес Харитонову телефонную трубку и при этом чуть не свалил аппарат, как он старался произвести впечатление. Помнишь, я как-то хотела положить ему в чай лимон, он сказал: «Не надо, я не люблю кислого». А когда ел гусевские яблоки, Игорь смотрел на Харитонова, и когда услышал, что ему понравилось, тоже начал есть и хвалить.
Т а н я. Но может быть, он это сделал из деликатности?
М а ш а. Как бы не так! Он выбросил яблоко в окно. Я это видела и сказала ему.
Т а н я. Сказала?
М а ш а. Десять минут тому назад, когда он был здесь.
Т а н я. Здесь был Игорь?
М а ш а. Сейчас ты будешь смеяться. Он только что объяснялся мне в любви.
Т а н я (тихо). Ты говоришь неправду.
М а ш а (с достоинством). Неправду я говорю только в исключительных случаях. Когда он сказал мне, что он меня любит, я сказала ему все!..
Таня молчит. На глазах у нее блестят слезы.
Т а н я. Как ты… на это решилась?.. Как ты все это могла сделать?
М а ш а (пожав плечами). Сама удивляюсь. Это я, наверно, так, от легкомыслия. (Горячо.) А что мне было делать? Прийти и сказать: Таня, не люби его, он ненастоящий, он тебя не любит. Ты бы сказала: не вмешивайся в мою личную жизнь.
Т а н я. А может, я бы этого не сказала.
М а ш а. Ну да!.. Знаем вас. Я видела, как ты на меня косилась, когда я разговаривала с Игорем.
Т а н я (думая о своем). Не я одна на тебя косилась.
М а ш а (вздохнув). Лучше не говори. Он ушел сердитый. Он, наверно, ничего не понял. Нам тогда до его отлета даже не удалось повидаться. Представляешь, идет конгресс в Женеве, он выходит на трибуну печальный, в своем тренировочном костюме. Все его спрашивают: «Что с вами?» А он грустно улыбается и говорит: «Знает ли международный конгресс математиков, что такое любовь?..»
Улыбаясь сквозь слезы, Таня обнимает Машу.
Занавес.