— Я хозяин: я приказываю, я и отменяю. Подымайся!
В обед он снова следит за мной. На этот раз он ведет счет подаваемым мною мискам. Когда я отдаю последнюю порцию, он произносит вслух: «Семьдесят»,— и принимается пересчитывать больных. Я иду вслед за ним. За мной — Петренко. Петру удается незаметно собрать шесть пустых мисок, спрятанных под одеялами у моих подопечных.
— Шестьдесят четыре,— зловеще изрекает Вилли, спрыгнув с последней койки.— Ты украл шесть порций, ты!
Удар в ухо, потом в зубы. Ворочаю языком — зубы целы, но во рту кровь. Глотаю ее и говорю:
— Вы не могли ошибиться при счете, блокэльтестер?
— При каком счете? — вопит он.
— При счете мисок, которые я разносил?
Удар в нос и опять в ухо.
— Может быть, ты думаешь, я не умею считать? Штыхлер! — кричит он, косясь на меня.— Штыхлер, ко мне!
Подходит врач.
— Убедись, что твой помощник вор. Али-Баба, собрать все пустые миски с половины русского санитара! Ищи везде: под койками, одеялами, матрацами. Я сейчас тоже этим займусь. Посмотрим, удастся ли господину блоковому врачу еще раз отстоять своего любимчика, когда я выложу перед ним семьдесят пустых мисок!
Мисок оказывается, конечно, шестьдесят четыре. Вилли бьет Али-Бабу по щекам.
— Ищи ты, старая кляча, или я тебя этим же вечером отошлю в мертвецкую!
Дополнительные поиски ничего нового не дают. Али-Баба плачет навзрыд.
— Все? — спрашивает Штыхлер.
224
Старшина, круто повернувшись, исчезает в своей комнате.
Дня через два, незадолго до вечерней поверки, Петренко спешно собирает всех уборщиков. Мы вооружаемся мокрыми тряпками и щетками. Через пятнадцать минут палата блестит.
Поверка заканчивается быстрее обычного. Едва дежурный блокфюрер покидает барак, как дверь снова распахивается, и Вилли во всю мощь своих легких гаркает: «Ахтунг!» Все замирают: больные — вытянув ноги и приподняв голову; врач, писарь и парикмахер — построившись в середине палаты; мы — Петренко, я, Али-Баба и грек — встав в один ряд к двери умывальной.
В барак входит очень высокий и худой эсэсовский офицер — главный врач Трюбер. За ним показывается другой офицер, щеголеватый, молодой и на вид симпатичный — его помощник. Последним появляется старший врач Вислоцкий, толстый, непроницаемо-спокойный и важный.
Офицеры, сняв шинели, бросают их на руки старшине.
— Халаты! — командует Трюбер.
Через минуту все трое сидят за столом: Трюбер и молодой офицер — на стульях, Вислоцкий — на табурете.
— Список,— произносит немного в нос Трюбер, доставая из верхнего кармана мундира стеклянную палочку.
Писарь кладет перед ним лист бумаги с личными номерами больных, второй такой же лист протягивает Штыхлеру. Тот громко объявляет первый номер. Петренко шепчет мне:
— Иди подымай.
Подвожу к столу тощего словенца.
— Что с ним? — спрашивает Трюбер. Он гнусавит. У него тонкий длинный нос с очень узкими щелями ноздрей.
Штыхлер называет болезнь словенца по-латыни.
— И долго он лежит здесь?
— Двадцать четыре дня.
Трюбер трогает палочкой выпирающие из-под шершавой кожи ребра больного.
— Любопытный экземпляр. Перешлете его мне на шестой блок.
Штыхлер делает пометку на своем листе. Молодой офицер говорит: «Следующего». Я увожу словенца.
Осмотр продолжается часа два. Трюбер вытирает платком высокий бескровный лоб. Его помощник едва удерживает зевоту. Вислоцкий по-прежнему важен и непроницаем. Двадцать человек приказано подготовить к выписке в лагерь, четырех — на шестой блок.
15 Ю. Пилир
225
— Кто остается? — спрашивает глашшй врач, поглядывая на часы.
— Санитары и уборщики,— отвечает Штыхлер.
— Они исполнительны?
— Так точно.
Внезапно у стола появляется Вилли. У меня екает сердце. Вилли щелкает каблуками.
— Что? — говорит Трюбер.
— Оберштурмфюрер, я прошу выписать в лагерь одного санитара, русского.
— Мотивы?
— Он совершенно здоров, кроме того…
— Штыхлер?
— Я абсолютно доволен работой всех моих санитаров. В свою очередь, мне хотелось бы доложить господину оберарцту об издевательствах старшины карантина Тр-yделя над медицинским персоналом.
— Вислоцкий?
— Если господин доцент позволит, я разберусь в данном конфликте сам и потом буду иметь честь доложить господину оберштурмфюреру существо дела,— привстав, с приятной улыбкой отвечает старший врач.
Трюбер, кивнув головой, поднимается. Писарь, опережая старшину, помогает ему одеться. Молодому офицеру подает шинель испанец. Вилли остается только продемонстрировать еще раз силу своих легких в крике: «Ахтунг!»
4
На другой день, выбрав минуту, когда старшины нет в бараке, Штыхлер говорит мне:
— Ты видишь сам, что нам вместе работать больше нельзя, рано или поздно Трудель тебя поймает.
Лицо у него грустное, улыбка мягкая и немного виноватая.
— Нам надо расстаться. Ты уйдешь отсюда, но не в лагерь. Вислоцкий даст тебе новое назначение, я договорился с ним.
— Спасибо.
Штыхлер протягивает мне руку. Я крепко стискиваю ее.
— Ты коммунист, Зденек?— спрашиваю я, впервые называя врача по имени.
— Да, Костя.
После обеда я покидаю карантин. На улице морозно, но я не чувствую холода. У меня о-чень хорошо на душе от теплых слов, сказанных мне на прощанье моими «подшефными»: кра-
226
сивым французом-инженером парижанином, суровым ььемщем-профессором из Иены, итальянцем-свящежником, бельгийцем-рабочим, юношей поляком-партизаном с Люблинщины. Кроме того, меня греет свитер, подаренный Зденеком.
Вислоцкий, отпустив подготовленных к выписке людей, приглашает меня в свой кабинет.
— Вы с Украины или из центральной России? — спрашивает он на довольно чистом русском языке.
— Я из Пскоеа.
— Военвюиленный?
— Нет.
— Вы, очевидно, учились в школе?
— Я закончил в сорок первом году десятый класс.
Старший врач смотрит на меня с чуть приметной улыбкой.
Потом нажймает кнопку на краю стола.
— Отведи этого юношу на спецблок к доктору Рейгану,— говорит он по-польски показавшемуся в дверях маленькому рябому санитару.— До свидания, Покатилов.
И вот я на таинственном спецблоке — блоке номер шесть. По внешнему виду он мало чем отличается от карантина: такие же трехъярусные койки и полумрак; только тишина здесь кажется еще более гнетущей…
Меня встречает Степан Иванович. На нем белая шапочка и халат. Руку он мне пожимает как-то лихорадочно быстро, голос у него тихий, словно приглушенный.
— Я очень рад тебе, очень, очень,— говорит он, заведя меня в свою комнату.— У тебя будет много работы. Здесь нет ни старшины, ни писаря, ни парикмахера. Всего один уборщик, он же привратник. Через день по вечерам тут работает Трюбер. Я считаюсь его ассистентом. Многому ты будешь поначалу поражаться, но обо всем, что увидишь и услышишь, пока никому ни слова. Это первое. Второе,—он потирает тонкие подвижные пальцы.— Я знаю, чем ты занимался у Штыхлера. Здесь ты продолжишь это дело, мы будем работать вместе. Я тебе дам половинку бритвенного лезвия, спрячешь ее в подкладке куртки. Может наступить такой момент, когда придется покончить с собой. Я научу тебя, как все сделать быстро и безболезненно. Иначе — пытка… Впрочем, ты можешь еще вернуться в лагерь.
Он внимательно смотрит на меня сквозь стекла очков.
— Я останусь здесь,— говорю я.
— Я не сомневался… Третье: ты должен знать в общих чертах, чем занимается здесь Трюбер. Дело в том,— Решин опять потирает тонкие пальцы,— что меня отсюда не выпустят… Он проводит опыты над людьми. Сегодня ты кое-что увидишь сам.
227
Мне он в известной степени доверяет и даже советуется со мной — он читал до войны некоторые мои работы… Так вот, Трюбер по заданию каких-то высших инстанций СС разрабатывает такой режим питания, при котором заключенные, занятые тяжелым физическим трудом, будут сами умирать в назначенный им срок. Многое в его изысканиях бред — он, например, занят сейчас поисками сверхжизненной силы в человеке, находящемся под угрозой смерти,— попытка найти объяснение тому, что люди выживают несмотря ни на что,— это ерунда, повторяю, но есть в его исследованиях и то, что может нанести всем нам реальный вред. Он приходит к выводу, что лагерный рацион питания следует уменьшить на одну треть и что заключенные смогут работать не менее интенсивно при условии, если их все время держать под угрозой смерти. С мнением Трюбера, по-видимому, считаются. Если с ним согласятся, будут десятки тысяч лишних жертв… Мы будем путать его расчеты. Надо довести их до абсурда.