Я опускаюсь на койку. Мне хочется закурить. Я встаю и попадаюсь на глаза старшине. Он посылает меня на первый блок — помочь новым уборщикам навести чистоту перед осмотром.
Иду, мою полы и, когда собираюсь обратно, слышу у двери: «Ахтунг!» Невольно отступаю к умывальной. Писарь, парикмахер и врач кидаются к выходу. Двери распахиваются — в палату входит Трюбер, его помощник и еще какой-то хауптшар-фюрср. Старшина блока рапортует. Трюбер, надев пепсне, говорит:
— Начнем.
Писарь достает из папки список. Парикмахер взбирается на верхний ярус первой койки, усаживает больного и перепрыгивает на соседнюю койку. Трюбер отводит глаза от сидящего и, ткнув пальцем на средний ярус, произносит:
— Этого.
Писарь делает пометку в своем списке.
— Этого,— звучит снова голос главного врача.
Писарь отмечает. Трюбер идет вдоль палаты и, поворачивая голову то налево, то направо, повторяет:
— Этого, этого…
Помощник лениво бредет вслед за ним. Хауптшарфюрер гремит коваными сапогами. У меня все сильнее колотится сердце: я почему-то уверен, что, если главный врач увидит меня, оп обязательно скажет: «И этого». Вытягиваюсь, стоя рядом с другими уборщиками; Трюбер, не взглянув на нас, поворачивает назад.
— Сколько? — доносится до меня его гнусавый голос.
— Сорок девять, господин оберштурмфюрер.— Писарь-пемец щелкает каблуками.
244
Хауптшарфюрер берет у него список. Трюбер снимает пенсне. Старшина выкрикивает:
— Ахтунг!
На своем блоке я застаю всех на койках под одеялами.
— В чем дело? Разве и нас будут осматривать? Мы же не дистрофики.
— Такой приказ. Ложись, могут заявиться и сюда,— шепчет Виктор.
Проходят долгие, томительные минуты. Когда раздается удар колокола — сигнал поверки,— я говорю, что теперь уж Трюбера у нас не будет. И в этот момент, как назло, у выхода звучит: «Ахтунг!»
Приподнимаю голову. В дверях — эсэсовцы.
— Что здесь? — спрашивает главный врач.
— Блок выздоравливающих и рабочих кухни. Сто два хефтлинга,— докладывает старшина.
— Всех выздоравливающих в лагерь, завтра же… Делать нам здесь нечего,— говорит Трюбер помощнику.
Утром в последний раз обнимаемся с Бросковым. Внешне он спокоен, но очень много курит.
— Не забудьте мой адрес,— просит он уходя.
Возле амбулатории нас собирается человек сорок. Бывшие уборщики, санитары и особенно рабочие кухни выглядят вполне здоровыми людьми. Прощаясь еще раз в душе с Решиным, Штыхлером, Шлегелем, Вислоцким, я снова мысленно благодарю их. Мы прошли здесь хорошую школу. Скверно одно: предстоящая акция…
Идем в лагерь строем. Солнце припекает совсем по-летнему. На косогорах кое-где зазеленело, у колючей проволоки зоны оцепления часовые стоят без шинелей.
Вечером, уже в лагере, незадолго до отбоя, до нас долетают беспорядочные винтовочные и револьверные выстрелы, потом автоматная дробь. Пальба доносится с той стороны, откуда мы пришли утром. Нас загоняют в барак. Я, Виктор и Олег, стиснув зубы, молчим, смотрим друг другу в глаза.
Подробности мы узнаем много позднее. Оказывается, в лазарете все произошло почти так, как я и надеялся. Заранее подготовленные больные и часть уборщиков кинулись на конвойных. Охрана была смята. Нашим удалось захватить несколько машин и вывезти из кольца человек восемьдесят самых слабых (потом некоторые из них были спрятаны австрийскими крестьянами). Остальные бросились через открытые ворота в лес. Большинство полегло на месте от огня часовых-автоматчиков с вышек. Сре-
245
ди убитых нашли потом и тело Степана Ивановича Решина, отобранного Трюбером для удушения,— предчувствие не обмануло старика.
Руководил всей операцией Игнат Бросков, тоже павший в бою.
Часть третья 1
В лагерь мы прибываем в субботу, а в воскресенье утром я отправляюсь на поиски Сахнова, которого мне велел найти Шлегель.
Вхожу в помещение «А» второго блока. За квадратными столами сидят немцы — завтракают. Маргарин они намазывают на тонкие ломтики хлеба настоящими столовыми ножами, кофе пьют из больших белых кружек. У открытой двери немолодой чех в синем берете курит. Говорю ему:
— Мне надо видеть русского Сахнова.
— Посмотри там.— Чех дымящейся сигаретой указывает на вторые двери, через коридор.
Иду в помещение «Б». Здесь тоже завтракают. У выхода невысокий сухонький немец с зеленым винкелем уголовника на куртке завинчивает крышку бачка.
— Мне хотелось бы…
— Что?!
— Мне хотелось…
— Прочь, прочь! Подавать нечего.
— Я не прошу подаяния, я хочу только узнать…
— Фриц,— раздается из-за ближнего стола мрачный голос,— дай ему но морде. Одолели проклятые поляки.
Гляжу на говорящего. Тоже с зеленым винкелем. Локти на столе, рукава засучены, на вилке кружок поджаренной колбасы. Вероятно, какой-нибудь капо. Поворачиваюсь и выхожу на крыльцо. Придется ловить Сахнова на улице. Интересно, как мог попасть в такую компанию русский. Кто он?
— Прочь! — слышится снова шипение Фрица.
Я перехожу через двор, чтобы издали следить за входящими и выходящими из второго блока. На окнах правой половины первого блока вижу белые решетки; форточки открыты, в одной из форточек… смазливое женское лицо.
— Подойди поближе,— доносится до меня мелодичный голос.
246
Оглядываюсь. Никого, кроме меня, возле зарешеченных окон нет.
— Ты, ты,— ласкающе звучит из форточки. До чего же я отвык от женского голоса!
Подхожу, странно робея.
— Ты ладный парень, и я с удовольствием бы с тобой поболтала, но у меня дело,— говорит женщина, очевидно, одна из тех, о которых когда-то рассказывал Шурка.— Найди, пожалуйста, Лизнера и передай, что мне надо срочно его видеть. Получишь за это пару сигарет.
Мне кажется, что я ослышался.
— Что вы хотите?
— Лизнера, Пауля Лизнера, капо… Ты не знаешь его?
Нет, не ослышался. Другого капо с тем же именем и с той
же фамилией в лагере нет. Значит, Лизнер тогда остался жив?
Я молча поворачиваюсь и отхожу в противоположный конец двора. Горечь наполняет мое сердце. Ведь мы все были уверены тогда, что Шурке удалось покончить с надсмотрщиком, что Шурка погиб не напрасно. А Лизнер выжил… Да, в одиночку здесь, как видно, много не сделаешь, героизм одиночек ничего изменить не в силах. Собственно, иначе и не могло быть. Теперь, после лазарета, это для меня несомненно. Я снова испытываю острую потребность найти человека, которого мне назвал Шлегель и который, вероятно, должен ввести меня в коллектив.
Останавливаюсь на перекрестке. Отсюда видна часть аппельплаца. Там по двое, по трое прогуливаются хорошо одетые заключенные. Возможно, там и Сахнов. Но как его узнать? Меня разбирает досада. Решаю вернуться к себе на одиннадцатый блок, а во время раздачи обеда еще раз наведаться на второй.
Иду обратно. Около шестого барака встречаюсь с худым сутуловатым человеком. Узнаю в нем Валентина.
— Здравствуй,— говорит он. У него все такое же изможденное лицо.— Про Антона знаешь?
— Нет.
— Антон погиб сегодня утром.— Под желтой кожей на лице Валентина перекатываются желваки.
— Разве он больше не работал на кухне? — помолчав, спрашиваю я.
— А разве это не могло случиться на кухне? У него нашли котелок с маргарином — кстати, маргарин должны были переправить к вам, на спецблок,— ну, и когда пытались его схватить, он оглушил черпаком охранника, заперся в каптерке и, пока выламывали дверь, перерезал себе сонную артерию.
247
Я гляжу на Валентина — Антон был его старым другом. Он смотрит куда-то поверх моей головы острыми, обведенными синеватой каймой глазами. Потом глухо спрашивает:
— Где ты был?
Я знаю теперь, что Валентин, как и покончивший с собой Антон, принадлежит к одному со мной союзу. Скрываться от него особенно нечего.
— Я хотел повидаться с Сахновым. Меня просил об этом один человек из лазарета.
— Я Сахнов, и я ищу тебя уже битый час. Сейчас разговаривать нам не придется, встретимся возле одиннадцатого блока после обеда.