Мое и это, что теперь опустело, что не существует.
Я страшился прийти сюда, я нюхал ветер, как волк, мое желание определяло путь, и вот он я — здесь, нет чуда, на которое я надеялся, но хорошо, но прекрасно, но тихо. Тихо, как во сне, тихо, как при выздоровлении.
Я гладил ладонью мягкую траву, только что выглянувшую, нежную, как кожа ребенка, и забывал о пробудившейся земле.
Я думал о родном крае, о родном доме, торопясь сюда, и о ней — изредка.
Сейчас я думал только о ней.
Было бы лучше, если б ты ждала меня, шептал я, было бы легче. Не знаю почему, но было бы легче. Может быть, теперь, когда тебя нет, ты важнее родного края и отчего дома. Как хорошо, что тебя нет, было бы легче, было бы лучше. Без тебя для меня мучительны чужие дали, и пустынные дороги, и странные сны, которые я вижу и наяву, но не могу прогнать их без тебя.
Я не жалею, теперь все равно, но призываю ее тень, ее исчезнувший образ, чтобы проститься последний раз, чтоб еще раз расстаться с ней.
И мне удалось призвать ее, создать ее из зеленых кустов, из мерцания воды, из солнечного света.
Она стояла передо мной, далекая, вся из тени. Дохнет ветерок — растворится.
Я желаю этого и боюсь.
— Я знал, что ты придешь,— произнес я. И следом без паузы: — Поздно, ничего больше нет, разве что в моих мыслях. Пусть и того не будет. Аллахеманет,— сказал я на прощанье.— Я не позволю тебе преследовать меня, как привидение. Ты всегда стоишь между этими горами, как луна, как река, как муэдзин на минарете, как светлое дыхание, ты заполнила собою это пространство, как зеркало, ты напоила его ароматом, как постель. Я уйду в мир, там нет тебя, в этом ином краю, и твоего образа не станет во мне.
— Почему ты спрятал голову в ладони? — спросила она.— Тебе грустно?
— Я уйду,— сказал я и закрыл глаза, опустил веки, как забрало, как засов, чтоб погасить ее тающее изображение.— Я уйду, чтоб не видеть тебя, уйду, чтоб не думать о предательстве.
— Знаешь ли, каково мне было? Знаешь ли, каково мне сейчас?
— Я уйду, чтоб избежать ненависти к тебе, чтоб стать безразличным. Я рассеял твой образ по далеким путям, его разнесут ветры и размоют дожди, я надеюсь. Во мне его смоет открывшаяся рана.
— Почему ты ушел той осенью? Человек не должен уходить, если у него есть причина остаться.
— Я должен был уйти.
— Ты меня покинул. Чего ты искал в мире? Ты вернулся печальным. Это все, что ты приобрел?
— Я печалюсь о ранах, усталости, о мертвых товарищах.
— Ты печалишься и обо мне.
— Я печалюсь и о тебе, но не хочу тебе говорить об этом. Днями, неделями шел я, чтоб увидеть тебя. По вечерам я ложился в лесу под деревом, голодный, сбив ноги, продрогший под ледяным дождем, и забывал обо всем, разговаривая с тобой. Я шагал по бесконечным дорогам, я пришел бы в ужас от их числа и от этих страшных расстояний на свете, если б я не держал тебя за руку, не касался твоего бедра, стремясь добраться до ровной дороги, чтоб закрыть глаза, чтоб ты стала мне ближе и роднее. Почему ты плачешь?
— Говори еще, как ты думал обо мне.
Щеки ее были бледны, под глазами глубокие тени от ресниц, колени дрожали на земле, рядом с ними лежали руки, ладонями опираясь на траву, как только что мои.
— Зачем ты пришла?
— Уйдем вдвоем в мир. Я брошу все и убегу с тобой.
Уже три дня она чужая жена, следы чужих рук остались на ней, чужие губы сняли с нее пыльцу. Я сказал ей об этом в отчаянии.
— Именно поэтому,— отвечала она непонятно, неразумно.
Я схватил ее за руки, как утопленник, чужую, мне безразлично, мою изначала, я не знал, что навсегда, но помнил лишь об этом мгновении, единственно важном, которое уничтожало время и сожаления, дрожащие пальцы вонзились, как когти, никто не смог бы отнять ее у меня, разве что мертвую, я держал ее сильными ладонями, пригвожденную к земле, река смолкла, гремели лишь мои колокола, неведомые, нетронутые до сих пор, все колокола, словно набат, люди сбегутся, меня не касаются люди, нет людей, о мечта моя, ставшая жертвой.
Потом колокола смолкли, свет возвратился, я обрел способность видеть и увидел ее, заново рожденную, утонувшую, белевшую на траве, зеленой, как яд, превратившуюся в голую гальку, вросшую в землю, мак цветет у нее из-под мышек, подснежник между бедер, тополиный пух покрывает светлую кожу, оставить ее, или засыпать, или опустить ее в глубокий омут, или унести к каменной могиле над лесом, лечь ли рядом с нею и стать весенней травою, побегами ивы?