Могу ли я требовать, чтоб он отрекся от своих мыслей? После этого и от меня добра ждать не пришлось бы.
Мне казалось, люди разъединены, да так оно и есть, и тем не менее между ними образуются неразрывные связи. Наши дороги скрещиваются, как нити в клубке. Представлял ли я себе, какие муки ожидают меня из-за этого незнакомого человека?
Не предам его, значит, убью себя; убью его, значит, предам себя!
Ни на то, ни на другое я согласиться не могу, а третьего не дано.
В тяжелые минуты я спасаюсь в одиночестве. В минуты отчаяния ищу добрых людей. Я зашел к Молле Ибрагиму. Он собирался идти обедать, помощников за перегородкой не было. Но я все равно говорил шепотом — и по привычке, и особенно после собрания в мечети.
— О ком это кадий говорил, что он не выполнил своего долга?
Я боялся, что Молла не ответит, но не спросить не мог. Он ответил. Верно, вид у меня был чересчур пришибленный.
— О муселиме. Они друг друга не выносят. Вот он на него всю вину и валит.
— Другим тоже грозил.
— Как же, устои пошатнулись — виноват муселим! Но заодно и другим платить придется. Одним ударом двух зайцев убьет.
— И почему он только угрозы изрыгает? Мало в людях страха, что ли?
— Больше страха — больше порядка.
Будь во всех столько страху, сколько в Молле Ибрагиме, порядок был бы отменный. Бог мой, да и во мне его не меньше.
— Посоветуй мне, Молла Ибрагим, требуют, чтоб я поговорил с Рамизом. Убедил его отречься от своих слов. Тогда, мол, отпустят.
— Поговори, конечно.
— Он не согласится. Откажется.
— Скажешь, что отказался.
— Как я погляжу ему в глаза?
— Так и поглядишь. Скажешь: мое дело предложить, твое дело решать. Все равно его убьют.
— Ты думаешь?
— Пугало из него сделали. Кто же его отпустит?
— Молла Ибрагим, до чего хочется вернуться на свою реку!
— И там найдут.
Всюду найдут. Нет мне спасения.
Дома я застал Махмуда, он уже спустил все деньги и снова ходит тихий и сокрушенный.
Я все рассказал Тияне и ему, рассказал сразу, едва переступив порог, лопнуть боялся.
Ответили они совершенно неожиданно.
— Можно ли так оскорбить человека? — возмутился Махмуд.
А Тияна:
— Останется жив, это главное.
Но, подумав, они постепенно поменялись ролями. Махмуд чесал щетинистый подбородок:
— Конечно, смерть не спасение.
Тияна взволнованно рассуждала вслух:
— Он знал, на что идет, и это не пугало его. Как же ты можешь его уговаривать, чтоб он отрекся от себя?
Так мы пришли к тому, с чего начали, то есть ни к чему.
— Ох, боже мой,— вздыхала Тияна.
— Вот горе-то,— сокрушался Махмуд.
Но его беспокойный ум не в силах удовлетвориться одними стонами, он тут же ищет выход.
— А может, тебе заболеть? Поешь сырой картошки, жар поднимется, как в горячке. А я приведу Авдагу — пусть посмотрит.
В том состоянии, в котором я находился, это не показалось невероятным, я и без сырой картошки заболею — от горя, страха и безвыходности.
Только все это чепуха, ничего я этим не выиграю. И с чего вдруг горячка начнется у меня именно сегодня? Да если и поверят, подождут, пока я выздоровлю. Не есть же целый год сырую картошку!
Махмуд высказал мнение, что меня оставят с Рамизом наедине и тогда я скажу ему: «Так-то и так, брат, спасай, в большую беду я попал».
Он забыл, что Рамиз — в еще большей.
Так мы долго мусолили три скудных мыслишки, но ни к какому решению не пришли. Помочь они мне ничем не помогли, однако я и тому был рад, что я не один.
12. Тоска и ярость
На следующий день я тоже не нашел выхода, да и перестал его искать. Голова отупела от бесплодных размышлений, мозг работал вхолостую.
Я ждал, что за мной вот-вот придут и куда-нибудь поведут. Может быть, дорогой я наконец сделаю выбор между унижением и гибелью.
Когда раздался стук в дверь, я не сомневался, что это сердар Авдага пришел за мной по распоряжению Джемала Зафрании. Он назначен мне судьбой в ангелы-хранители, разлучит нас только смерть. Чья, не знаю, но предпочел бы, чтоб не моя. Что поделаешь, раз по-другому нельзя.
Однако вошел не ожидаемый черный ангел, а нежданный-негаданный Осман Вук, приказчик Шехаги.
Он внес в нашу каморку свою красивую, русую, ветрами опаленную голову, свой смех, свой веселый, бесшабашный нрав. Хотя я помню его и другим.