Потом я видел в селе маленькую сивую дворняжку, которая таскала по улицам белый платок с голубыми горошинками. Платок волочился за дворняжкой по земле, дворняжка иногда передней лапой наступала на платок и спотыкалась.
Я редко теперь заглядываю в ту дубовую аллею.
ПРЕДРАССВЕТНАЯ РОБОСТЬ ВЕСНЫ
Теперь, когда солнце еще не встает, но во всем уже чувствуется его властное приближение, когда всего лишь мгновение до зари, до пышного высокого рассвета, — весна как будто молчит. Как будто одно только темное пространство, наполненное живым и чутким воздухом, расстилается во все концы света и ждет какого-то величественного прикосновения, чтобы вспыхнули и расступились эти синие сумерки и чтобы засверкали повсюду снега и ручьи и могущественные в своем бесконечном движении от земли к небу потоки восходящего весеннего воздуха.
Теперь всякий приверженный труду, и движению, и беспокойству чуткого сердца человек уже проснулся и направился к делу. Каждый к своему — большому или малому, великому или неприметному, — но бесконечно важному и любезному для земли, для нашей матери и кормилицы, ее пашен, лугов, лесов, дорог и ферм, изб и сараев, амбаров и фабрик, мастерских и самых крошечных сторожек над рекою или озером. То есть всего, что видит глаз или сердце человека и чего готовится коснуться рука его в своем повседневном и робком, может быть, на первый взгляд, но могучем по сути своей движении. Ах эти ранние дали весны!
Когда еще полночь, под морозными звездами на звонком крупитчатом снегу, под ранней мартовской стужей, кажется, будто зима еще не ушла, еще сильна она, еще долго леденить ей озера и реки, еще гулять метелям, звенеть снегопадам. Но — ах! — оборвалась и где-то с грохотом посыпалась сугробом по ледяному пологу сосулька. Ах! — где-то лопнула и звонко разлетелась под торопливым рабочим сапогом застекленевшая пустая лужа. Ах! — где-то вопят на всю деревню мартовские коты, кружась по дымной крыше за трубою, то низко, то высоко выводя под месяцем свои песни голосами капризных младенцев. И где-то защелкал дальний движок, чей-то трактор заторопился в поле, по-весеннему гулко отдаваясь в лесистых и овражных закоулках.
Ох уж эти лесные закоулки! Чего вы только не наслышались за долгие-долгие века людского бытования, когда, быть может, только еще забрезжила жизнь на этих бесконечных долинах лесов. Когда первый пахарь вырубил здесь и выжег для себя лесную тихую поляну и вдвоем со своей сноровистой женой, с лагуном кислого кваса, топором, сохою и конягою укоренился на многострадальную долю в этой земле. И кланялись березе да ключу, и брали из ключа деревянным ведром водицы для еды, для питья, для мытья и для забавы. В те древние времена, когда луна, подобно волчьему тяжелому зраку, поднималась над полыми водами и волчьими же голосами выли метели над масленицей и наводили на деревни уныние и страх, в те полузабытые даже в народной памяти годы на великом пути из варягов к Царю-городу расцветали могущественные, искуснейшие во всей Европе на любое рукоделие племена, с мечтательными и храбрыми сердцами, с певучими и раздольными сказаниями, с хороводистыми стаями прекрасных городов по берегам рек да озер. Здесь лежала благословенная синеглазая земля, которую варяги, по причине обилия здесь городов, называли Гардариком — «страной городов».
Когда гуси-лебеди над озерами и реками равнины разносили по свету осенние клики свои о славных и вещих воинах и землепашцах Новгородской Руси, раскинувшей богатырские плечи от моря и до моря, тогда рождались в нашем сердце слова о нашей матери, возвышенной и чистой земле, о благородной и необозримой. Здесь, на городах и весях великой и вольной республики, исполненной могучего достоинства и обширного народного разума. Когда весною возвращались гуси-лебеди на плавни да озера, со всех земель несли поклоны, приветы многоглавой Софии Новгородской, чьи купола тесно сомкнули шлемы свои, как нерушимая дружина над просторами. Когда стаями, стаями, как гуси-лебеди, проносились над нашей красою десятилетия и века.