Уже на выезде я видел тех двоих. Красный мотоцикл, перевернувшись, лежал за обочиной. Мотоцикл лежал, высоко задрав лопнувшие колеса. И два голубых шлема валялись в траве далеко один от другого. И один шлем был пробит, словно его прошил осколок.
Теперь надо бы играть марш. Какой-нибудь старинный марш, вроде того, что похож на встречный и на прощальный одновременно. Когда где-то идут колонны пехоты, не побежденные, но и не победители, и каждый думает о далекой родине.
Зачем я пишу, не знаю.
Но все же пишу на конверте:
Кулдига
Дом над Румбой
Венте.
Андрей!
Вчера меня вдруг охватило какое-то беспокойство. Смятение. И я как-то вся растерялась.
С утра я получила твое письмо, и из конверта выпала маленькая ветка сирени. Послано письмо было почему-то из Риги. И я заметила, что ветка эта как бы позванивала, когда ее встряхиваешь.
А со второй половины дня у меня началось беспокойство. Я работаю письмоносцем, и мне нужно обойти много домов. Я еле ходила. Ничего вроде бы не случилось, а сердце болит.
К вечеру я пошла к Замку. И долго я ходила над берегом. И все болело сердце. Потом я села на лавочку над водопадом. И народу-то никакого не было. Только двое проехали к Замку на красном мотоцикле да какой-то смешной парень пришел в беседку. Низенький такой, усатый, тощий. Мне показалось, что он очень волнуется, — видно, пришел на свидание. К нему никто не появлялся, а он все ждал. И мне сделалось его очень жаль. Я даже чуть не заплакала.
Я так расстроилась и ушла. Я даже забыла свою веточку на лавке.
Дорогой Андрей, не случилось ли чего?
У меня так болит сердце.
Наконец-то Вы написали мне настоящее письмо. Я еду к Вам. Ах, зачем я тогда забрала эти письма к Венте! Они так долго лежали у нас на почте, ведь адресата нету. Я уж узнавала, ходила вокруг всего водопада. Никакой Венты там нет. А я из любопытства надорвала один конверт и прочла. Простите меня.
Я взялась зачем-то отвечать Вам от имени Венты. Какая я Вента?
Я обыкновенная Ингуна, почтальон.
Я выезжаю к Вам. Выезжаю завтра. Что теперь будет? У меня кружится и болит голова.
До встречи.
На конверте был написан почтовый обратный адрес и вложен в конверт полевой колокольчик. Он завял и чуть подсох. Колокольчик поблек и сделался немного прозрачным. И если положить его на ладонь, то колокольчик кажется совсем невесомым и совершенно ничего не значащим.
1973 г.
ЗВУЧНОСТЬ ЛЕСА
В глубине ели, в самой тишине ее, тронуть смычком скрипку, и звук пойдет по всему стволу, по каждой ветке. Ель замрет от звучания, сделается тоньше и стройнее, а хвоя засветится, словно упала роса или расцвел иней. Для этого не нужно приближаться к ели ухом, только стоит приложить ладонь, но сама ладонь должна быть добрая.
Так стоять можно долго, на лице ощущая не ветер, а дыхание ветвей. Дорога пусть уходит пока одна, спускается под уклон почти к самому озеру и тоже замрет на берегу. Там березы столпились при свете солнца. Береста их порозовела при низком свете солнца, как розовеют на морозе щеки. Озеро заснежено, даже неприметны берега. Ходит по середине озера ворона и что-то бормочет себе под нос. А что бормочет, разобрать издали трудно. Шагать пора дальше, отнять ладонь от ели, от ее ствола, и чувствовать на ходу, как в ладони живет еще и чуть замирает звучание.
Андрей снял шапку, тряхнул головой и зашагал под гору, поскальзываясь ботинками по наезженному снегу и полуприкрыв глаза. Он шел в сопровождении звучания, которое теперь двигалось как бы чуть впереди и как бы вело его своей дорогой. Осталось озеро справа. Снег на нем был странного свечения, как будто прогревался снизу юным и приветливым взглядом. Ворона поднялась и улетела. «Действительно маленькое, недаром прозвали Маленец, — подумал Андрей. — Светлое. Тихое». Ворона каркнула и улетела на холм. Там села на березу тяжело, так что снег с веток посыпался и засверкал на лету. Где-то ударили в колокол. Помедлили, ударили еще, уже в другой колокол. Ворона посмотрела в сторону звона, поднялась и улетела совсем. Скрылась.