Вышли на дорогу, Дэйв помогает Джонни застегнуть воротничок; хозяин остановился, вынул часы и, стараясь перевести дух, говорит — даю вам полминуты. И опять побежали; когда пересекали главную улицу, раздался свисток кондуктора, а когда взлетели на платформу, поезд тронулся. Дэйв вскочил первым, обернулся и протянул руку Джонни; они захлопнули низкую дверцу, оперлись на нее, а хозяин бежит по платформе и выкрикивает последние наставления — как потолковей спалить сушняк,— бежит и кричит, пока они еще могут его слышать.
Подъем становится все круче, и, оглядываясь на город, можно различить вдали карусель. Она кружит, кружит, и с нею кружит ярко-красное пятнышко! Вот мелькнуло снова! И снова! Да, конечно, это Эйлин, ее красное платье. Дэйв уже заметил, она так и не зашила ту прореху.
А Джонни смотрит на рекламные щиты с объявлениями о новых фильмах. Кто-то говорил, фильмы бывают коротко, что ли, метражные, то ли малометражные — или это он спутал с малолитражными автомобилями?
Дождь так и не пошел. Было уже совсем поздно и темно, когда они спустились по длинному крутому косогору к самым Макгрегоровым задворкам, и Дэйв на ходу говорит — он до того устал, что готов тут же лечь и помереть. Или, может, плакать, пока не уснет.
— Не с чего тебе помирать, Дэйв,— говорит Джонни.— Хозяйка нас подбодрит, ужин мигом будет на столе. Нам сразу станет получше.
Хоть я и сам не прочь бы лечь в постель, говорит он.
Она засветила в кухне лампу и, едва они успели ополоснуться, заторопила к столу.
— Хорошо спалили? — спрашивает она. Со стороны показалось, вроде неплохо: она выходила к дороге, глядела на гору, и похоже, там горело вовсю..
Не успели они ответить, залаяли собаки, старуха выглянула за дверь и говорит — наверно, сам едет. На дворе тьма — хоть глаз выколи. За два шага ничего не видно, не разберешь, что где. И в небесах ни единой звездочки. Она ничуть не удивится, если все-таки хлынет дождь.
Но этот доехал домой, не промокнув, не придется мне укладывать его в постель с прострелом.
Слава тебе господи!
Она опять села к столу, придвинула им соль и перец и сказала — лицо у ней так и горит, наверно, смотреть страшно. И, обмахиваясь краем фартука, спрашивает — а в городе тоже такая жарища? А в горах ветра совсем не было? Тут внизу за весь день хоть бы разок подуло, она уж думала, задохнется насмерть.
Собаки убедились, что приехал хозяин, и умолкли, и вот слышны его шаги.
Он входит, широко ухмыляясь.
Так-с, очень приятно их всех видеть!
— Эй ты! — говорит она.
Только послушайте! Сейчас он начнет разговоры разговаривать!
Ах ты, старый никудышник!
Он и не поглядел на нее, и она стала накладывать ему еду.
По дороге он видел на горе остатки пала, говорит он. Хорошо сработано. Уморились?
Сам я не прочь улечься в постель, говорит он.
И хозяйка передразнивает — он, видите ли, не прочь улечься в постель.
— На вот, заткни пасть,— говорит она, подавая ему тарелку.
Больно ты собой доволен. Может, самую высокую цену дали?
— Нет,— говорит хозяин, но все равно ухмыляется.
— А, знаю,— говорит она.— Тебе заплатили дороже, чем Дэйли.
— Верно!
На шесть пенсов больше за фунт!
Выложив эту новость, он сел и принялся за еду и не вымолвил больше ни слова — что бы они там ни говорили, в душе они наверняка им восхищаются, он купается в лучах славы, и этого довольно. И он словно бы не замечает, что там еще тараторит старуха.
— Уж эти мужчины с их шестью пенсами,— говорит она.— Получат на шерсти лишнее пенни, полпенни, фартинг. Ну и что? Может, от этого с ними легче жить? Может, они на этом разбогатели? Все они когда-нибудь помрут, и что тогда? Им только и понадобится по два пенни — закрыть глаза. А они, покуда еще есть время, никак не научатся быть добрей друг к другу. Может, они воображают, что могут наедаться чаще трех раз в день? Или надевать больше чем один костюм зараз? Чего ради они жадничают, хотят ухватить побольше? Если господь бог в один прекрасный день сразит их всех насмерть, что ж, поделом. Да, так им и надо. И в один прекрасный день они дождутся…