Перекусил еще раз и решил, что пора бы о ночлеге позаботиться. Пошел на вокзал, забрал сумку и отыскал меблирашки какой-то миссис Клегг, вроде бы подходящие. Дом двухэтажный, между мясной лавкой и кирпичным складом. Платишь за кровать, а ешь на стороне. Но на верхней площадке лестницы имелась газовая горелка, и миссис Клегг сказала, что одолжит мне запасной чайничек — захочу заварить себе чашку чаю, так пожалуйста! А я думаю — мне лучше и не требуется. Куплю парочку пышек да и проваляюсь в постели все утро, не до солнца же вскакивать, как на ферме!
Миссис Клегг очень даже к себе располагала, только один глаз у нее был стеклянный и с трещиной прямо посередке. Ну и казалось, будто она за тобой в щелку подглядывает. Муж у нее сидел без работы, потому она комнаты и начала сдавать. Только лишних-то комнат у нее всего три, сказала она, а с этого не очень разбогатеешь.
Застелила она мне кровать и повела вниз в кухню за чайничком, а там ее муж сидел и читал газету, а их дочка говорила попугайчику: «Красавчик, красавчик!», а он ей отвечал. А иногда в колокольчик звонил. Мистер Клегг сообщил мне, что был судовым коком, но никак вот ни на одно судно устроиться не может. И очень ему это тяжело, потому что любит он ходить в море. А я на него поглядел и думаю: разве на каботажной какой посудине, а то и вовсе на барже. С такой физией навряд ему что-нибудь получше перепадало. Да и рассуждал он, как самый отпетый красный. Ну, правда, он сказал, что таким стал только с тех пор, как его на пособие посадили.
Конечно, я таких разговорчиков успел понаслушаться и особого внимания не обращал. Миссис Клегг то и дело встревала, и они шпыняли друг друга, но все-таки полегче, чем старички на ферме. Тут девочка бросила говорить с попугайчиком и стала просить у матери денежку. Раз пятьдесят попросила, пока мать не ответила, чтоб она из головы выбросила — или она думает, что деньги на деревьях растут? Тут девочка стала спрашивать, растут денежки на деревьях или не растут. И когда она это в пятидесятый раз спросила, я тоже рот раскрыл и сказал, что мне надо идти.
Вышел-то я только купить кое-чего на случай, если захочу поваляться в постели, и сразу залег: от прогулочки по городу в хороших своих ботинках устал я так, словно на ферме два дня спину ломал. И думал: уж убаюкивать меня не надо будет, только комната моя оказалась прямо над кухней, и мне слышно было, как они там друг друга поедом едят, а потом девчонку отшлепали, и от ее воя у меня в голове трезвон поднялся. Уж слишком это было похоже на прежнее! И в первый раз стало мне как-то не очень хорошо, что я бросил работу и подался в город. Кой черт, думаю, тебя куда-то еще тянет, если лежишь ты сейчас в паршивых меблирашках, а надежное место — тю-тю! Кончал бы ты с этой тягой, одна у тебя из-за нее морока. Думаю так, думаю, а сам себя спрашиваю: сейчас встать и убраться отсюда или утра дождаться? А сам знаю: как ни решу, назад на ферму не вернусь. Решал я решал, да и заснул, наверное, потому что больше ничего не помню.
Только вышло так, что я остался у миссис Клегг. И надолго. Но об этом — своим порядком.
В то первое утро я лежал-полеживал и думал, что расчудеснее быть не может. Кровать отличная, особенно после того дивана на ферме, деньги мои при мне, а подвернется работа — за любую возьмусь. Только не сразу. Поразвлекаюсь пока, ничего не буду делать. Когда я услышал, как миссис Клегг гонит своего благоверного из дому, меня только смех разобрал: ну, думаю, надо послушать, но тут кто-то завозился на лестничной площадке. Наверху кроме моей были еще только две комнаты, но миссис Клегг не сказала, сданы они или нет. В то первое утро я никого не видел, потому что всякий раз, как я говорил себе, что пора бы встать, мне в голову лезло: а зачем? Чего уж лучше-то? Правда, разок я сел на кровати поглядеть в окно. Погода, вижу, хорошая, а больше смотреть не на что: задний двор мясника с одной стороны, стена склада — с другой, а между ними — стирка миссис Клегг на веревке.
Чай я пил поздно, все уже было прибрано, и в доме никого, кроме девочки, не оставалось, а она снаружи вешала клетку с попугайчиком на гвоздь в стене. Сама заморыш заморышем. Ноги как спички, а лицо совсем старушечье. Сказала мне, что зовут ее Фанни, и спросила, как меня зовут. Я сказал, чтоб называла меня Биллом, а она спрашивает:
— Деньги на деревьях растут, Билл, или не растут?
— Кто их знает,— говорю.— Может, и растут.
— А у нас есть дерево,— говорит.— Ты постереги дом, а я сбегаю посмотрю.
— Нет,— говорю.— Погоди до завтра, и мы вместе сходим. А сейчас,— говорю,— стереги дом, и хорошенько, чтоб в мою комнату никто не влез.