— Ага,— говорю. И кое-что я понял. Только дорасспросить мне ее не пришлось: явился мистер Клегг и спросил, не хочу ли я выпить. Он побрился и надел воротничок. Но без галстука.
— Я не прочь,— говорю.— Вы что, знаете где?
— Пошли,— говорит.— А ты убирайся отсюда.— Это он на Фанни.— Вы на ее ноги поглядите! — говорит.
— У меня красивые ноги,— говорит Фанни и задирает юбчонку на живот, чтобы мне виднее было.
— Конечно, красивые,— говорю.— Только поберегись, чтоб они не обломились.
Папаша отругал ее, чтоб она юбок не задирала, и мы ушли, а она осталась разговаривать с попугайчиком: он сам с собой в зеркале перечирикивался. Но всю дорогу мистер Клегг бубнил про ее ноги.
— Вы только на них поглядите! — говорит.— Вот вам еще одно доказательство, что рабочего человека со всех сторон утесняют!
— Да-да,— отвечаю. Но толковать про политику мне совсем не хотелось.
Мы пошли в пивную, где я накануне мистера Клегга видел, и вышибала у дверей велел нам идти наверх, а там уже порядочно всякого народа сидело, и мужчин и женщин. Только мы устроились, как бармена предупредили, и нас всех по какой-то лесенке погнали наверх. Но все обошлось, никого не изловили, и к тому времени, когда стемнело, мы уже хорошо заложили, и каждый раз платил я, потому что мистер Клегг даже вида не делал, что думает заплатить. И я уже подумывал, что, может, хватит, но тут подошел дружок мистера Клегга.
Тоже безработный кок, огромный детина, но одет, как кочегар, в комбинезоне, который еле у него на груди сходился. Майки под комбинезоном никакой, а грудь волосатая, и чуть он немножко заложил, как начал потеть, и видно было, как пот выступает каплями, ползет по волосам вниз и впитывается в штаны. Я поставил ему и мистеру Клеггу, он поставил нам, а потом я разговорился с барменом, а кок все ставил мистеру Клеггу. Толковали они о политике, и кок уже вовсе как большевик рассуждал, еще похлеще мистера Клегга. Тут к ним подсел какой-то верзила. Сидел в стороне и слушал, а теперь начал с того, что он вот ничего плохого в капитализме не усматривает. Тут кок совсем взъярился, уплатил за три виски на всех троих, и пошли они разговаривать и пить: всякий раз кок платил и обзывал мировых заправил всеми словами, какие знал. Мы с барменом только слушали, а когда кок спустил фунт, не меньше, он ушел с мистером Клеггом, а верзила подошел и спросил бармена, как фамилия кока. Но бармен сказал, что не знает.
— Да знаешь ты,— говорит он.
— Не знаю,— говорит бармен.
— Ты слышал, что он тут говорил?
— Конечно,— говорит бармен.
— Большевик он.
— Может быть,— говорит бармен.
— А по-твоему, чем капитализм плох? — спросил верзила, только бармен ничего не сказал. Ну, тот опять: — Как фамилия его дружка?
— Не знаю,— говорит бармен.
Ну, он заткнулся и пошел вниз, а бармен мне подмигнул и сказал, что он легавый. Только я не удивился, потому что сразу что-то в нем такое почувствовал. Тут он назад пришел, и с хозяином.
— Терри,— говорит хозяин,— ты знаешь имя этого дылды?
— Не знаю,— говорит бармен.
— Лучше скажи.
— Да не знаю я,— говорит бармен, и тут они оба так за него взялись, что мне до смерти захотелось обоих разукрасить.
Ну, хозяин увидел, что все без толку, и они ушли, а я пригласил бармена выпить. Видно было, что ему это недешево обошлось. Ну, выпили мы по рюмке джина. Только вокруг пусто было, и он предложил выпить по второй за счет заведения. Ему для кашля полезно, говорит. А кашлял он жуть. Раз начав, мы все продолжали и продолжали. Он был много меня старше, и лицо хмурое, морщинистое, как у солдат, которые в четырнадцатом в Европе воевали, но видно, что человек хороший.
— По твоему лицу не скажешь,— говорю.— А ведь сердце у тебя доброе, хоть об заклад побьюсь.
— А иди ты! — говорит.
— Об заклад побьюсь,— говорю. Но, конечно, я уже крепко заложил.— И вообще,— говорю,— фамилия твоя О’Коннор.
— Да,— говорит.
Ну, я хотел сказать ему, что я с самого начала думал, почему мне его лицо знакомо, и что теперь я вдруг вспомнил. Я тогда на одной ферме работал, а он туда привез выгуливать скаковую лошадь. Это давно было, но я знал, что не ошибаюсь. Только сказать ничего не успел, потому что ввалились люди и ему уже некогда стало. Он придвинул мне еще одну рюмку джина и только вид сделал, что пробил чек, но времени разговаривать у него не было. И я решил, что пойду, пока не переложил, как вчера. Сказал бармену «до свидания» и что мы еще увидимся, и, только уже когда старался шагать по тротуару прямо, чтобы разобраться, много я заложил или все-таки не очень, мне вспомнилось, как хозяин назвал его «Терри». Тут я встал как вкопанный и соображаю: тот он, про кого Фанни говорила, или не тот? Хотел было назад пойти узнать, но пошел прямо вперед, чтобы проверить, перебрал я или не перебрал. Шагал я прямо, но это еще ничего не значило, потому что иногда мозги отнимаются, а иногда — ноги, и это большая разница.