— Наша Мэгги,— говорит.
— Не на мой вкус,— говорю.
— Да,— говорит Терри,— и не на мой! — И он добавил, что не связался бы с ней, будь она с ног до головы брильянтами увешана.— Ну,— говорит,— пора, пожалуй, встать и озарить мир.
— Мне надо идти работу искать,— говорю. А Терри сказал, что ему тоже надо искать работу, и, пока он одевался, я перелистал газету, но с объявлениями о найме там было негусто. Но ушли мы вместе, и я подумал, как все-таки здорово, когда ты не один. Мы проходили мимо бутербродной, и Терри спросил, не хочу ли я перекусить.
— Да нет, не особенно,— говорю.— Ну, один, пожалуй, съем.
Ну, мы взяли кофе с бутербродами, и заплатил я, потому что девушка над душой стояла, а Терри ел себе и ел. А когда вышли, прямо наткнулись на таксиста, который ставки собирает.
— Привет, Терри! — говорит.— Как делишки?
— Лучше некуда,— говорит, и таксист вытащил свою таблицу. Но Терри сказал: не надо — его номер уже кто-то взял.
— Жаль,— говорит таксист, а я сказал Терри, какие два номера выбрал, а он сказал, что я как раз его номер выбрал и, значит, наверняка выиграю, это уж точно.
Так вот все хорошо получилось, и я поверил Терри, что мне повезет, и мы вместе обошли бюро, только без толку. И я спросил Терри, почему он в свой профсоюз не пойдет, а он сказал, что пользы никакой не будет.
— На последнем собрании,— говорит,— я сказал пару слов председателю, вот и граню мостовую. Ну, и этот легаш меня подвел.
— Черт,— говорю,— плохо дело.
Но Терри сказал, что надо просто из головы выкинуть, а я спросил, пойдет ли он к далматинцу перекусить. Мы пошли, а там народу невпроворот, но Дал сидел за кассой, и он меня припомнил.
— Вернулись,— говорит.— Это для меня хорошо.
— И для меня,— говорю,— потому что я хочу есть.
— Хорошо,— говорит он,— хорошо. Есть — это хорошо.
— Верно,— говорю.
Ну, мы съели обед из трех блюд, и вправду стало хорошо. А когда скрутили по сигарете, я сказал Терри, чтоб он обождал — мне надо поговорить с Далом. Терри сказал — ладно, и я ввалился прямо на кухню, и Далли не так чтобы очень обрадовался.
— Что надо? — спрашивает.
— Ну-у…— говорю, а сам вроде смущаюсь.
— Да побыстрее! — говорит.
— Ну,— говорю,— работы, думаю, у вас для меня не найдется?
— Нет,— говорит.— Работы у меня для тебя нет. И так уж лишним плачу. Для работы они не лишние, а как платить им, тут и выходит, что кое-кто лишний.
— Да,— говорю,— только я думал, может, кто уволится.
— Ты думаешь, кто-нибудь уйдет,— говорит он.— Только никто не уйдет. Уйти-то легко, только сейчас время такое, что прийти трудно. Вот никто и не уходит, хоть уйти и очень легко.
Тут его хозяйка всовывает голову в дверь, и он мне говорит, чтоб я обождал минутку. А чуть он вышел, повар, толстенький такой круглячок, и не ходит, а семенит, подкатился ко мне и спрашивает, нужна ли мне работа.
— Завтра приходи,— говорит.
Я спрашиваю, почему завтра, а он говорит, что тип, который у них в чулане посуду моет, завтра к доктору идет.
— А что у него? — спрашиваю.
— Сам знаешь,— отвечает.— Он мне утром показывал, смотреть страшно.
— Отлично,— говорю.— И спасибо.
Тут хозяин вернулся.
— А, ты здесь еще? — говорит.— Работы у меня для тебя нет.
— Ладно,— говорю.
— Можешь сейчас заплатить,— говорит он.— Один обед — один шиллинг.
— Нет,— говорю,— два обеда — два шиллинга, а заплачу я завтра.
Тут уж он и вовсе не обрадовался, но я вышел и позвал Терри, а Дал за нами на улицу вышел, но так ничего и не сказал. Мы с Терри пошли в порт, просто нам улицы надоели, а там на одном причале остановились поглядеть, как гуано разгружают.
— Вот попробуй,— говорит Терри.— За это добро платят надбавку.
— А ты? — спрашиваю.
— Нет,— говорит он.— Мне пыль противопоказана.
Я спросил одного человека, а он сказал, чтоб я пошел на судно и там спросил. Я пошел, но никак не мог найти того, у кого спросить. Заглянул в трюм, а грузчики лопатами эту дрянь в мешки ссыпают, только из-за пыли их толком и не разглядишь. Работают вроде в чем мать родила, все в поту, а пыль к поту липнет, и виден какой-то клубок тел, почти такого же цвета, что и гуано. Только потемнее там, где пот по коже стекал. Воняло, конечно, птичьим дерьмом, а чем оно еще пахнуть может? У меня в носу запершило, гляжу — а я весь уже в пылище этой с головы до ног. И ведь только посмотрел! Ну, я и вернулся к Терри. Сказал, что спросить было не у кого. Но работа вроде не сахар.
— Еще бы! — сказал Терри; мы прошли до конца причала и сели на краю, свесив ноги. И сидеть там было очень здорово. В первый раз за много дней ветер поднялся, и можно было сидеть на солнце и не жариться. По небу плыли большие пушистые облака, ветер дул навстречу отливу, поднимал волну, и я подумал, что жить все-таки хорошо и никто сытый спорить с этим не станет. Я прикинул, как думает Терри, но про такое не спрашивают, и я спросил только, может, он покурить хочет. Он свернул сигарету, но закашлялся, бросил ее, а я сказал, что простуда у него вроде никак не проходит.