В самый разгар моих борений, протекавших одновременно на всех фронтах, я наконец получил ответ из лондонского издательства: мистер Джонатан Кейп (у которого в это время внутренним рецензентом работал Эдвард Гарнетт) сообщал мне, что рукопись моя его заинтересовала, однако ничего определенного он пока сказать не может, а хочет предварительно выяснить, не соглашусь ли я внести кое-какие улучшения — например, проповедь, сочиненная мною по образцу многих слышанных в детстве, по его мнению, чересчур длинна и только утомит читателя. Если я согласен переработать роман с учетом его замечаний, он будет рад рассмотреть его вторично. Боюсь, что я на его предложение отреагировал точно так же, как и сотни других начинающих авторов, которые хоть и уверены в скором широком признании своих талантов, однако же в первый раз слышат доброе слово о том, что вышло из-под их пера: я бросился перечитывать роман и убедился, что не только мистер Кейп (и, конечно, мистер Гарнетт) совершенно правы в своих замечаниях, но еще и я сам обнаружил у себя недостатки, которых они загадочным образом почему-то не заметили и которые я теперь немедленно устраню, пройдясь легким пером по рукописи и возвратив ее им в возможно короткие сроки в сильно переработанном и начисто перепечатанном виде — вот когда они наконец будут иметь возможность по заслугам оценить мою работу.
И я, право же, нисколько не преувеличиваю, когда говорю, что я, не прекращая работы на участке (и в дорожно-ремонтной бригаде, понятное дело), да еще отвлекаясь на какие-то минимальные домашние хлопоты, чтобы есть и восстанавливать силы, сумел отредактировать и перепечатать и выслать по почте свой роман — двести двадцать с чем-то страниц — за какие-то две недели. Авиапочты через океан тогда не существовало, бандероль шла в Англию пароходом до Ванкувера, потом поездом до Атлантического побережья и снова пароходом, в общей сложности не меньше тридцати дней. Но как бы то ни было, я свое дело сделал; и следующие три месяца или около того, пока я в радостном предвкушении дожидался ответа, не было, я думаю, никого бодрее и благодушнее меня. Я возвратился к книгам и саду и, заглушая в душе слабое подспудное беспокойство, говорил себе, что мой будущий роман, в форме дневника, теперь тоже, безусловно, будет иметь успех. Да и как мне было не радоваться жизни? Среди товарищей по бригаде у меня появлялось все больше и больше друзей, они помогали мне сажать и сеять, по теплой и влажной погоде цитрусовые вскоре пошли в рост, на персиках, а следом и на яблоньках появились зеленые листочки и даже несколько цветков, хотя, конечно, самым первым принялся виноград, на шоколадно-коричневой перекопанной земле то здесь, то там проступали пятна различных оттенков, и вот уже все-все, что я посадил и посеял: картофель, ранний горошек (который рос и плодоносил на новой почве с таким азартом, будто стремился завоевать сельскохозяйственный приз за самый богатый урожай), потом фасоль, а дальше помидоры, тыквы, кабачки, салат, дыни (тучнеющие на грядках, удобренных золой сосновой щепы) и наконец, самыми последними, кукуруза и сладкий картофель кумара — все растения словно сговорились оправдать самые радужные рекомендации, полученные в питомниках или напечатанные на пакетиках с семенами. В то лето был щедрый урожай, хватило и на пропитание, и чтобы запастись на зиму, и чтобы поделиться с другими.