Это был мой первый опыт садоводства и огородничества, и он принес столько удовлетворения, что с тех пор вот уже тридцать лет я сам выращиваю для себя все, что мне требуется, да еще нередко реализую или раздариваю излишки. С той поры я завел также привычку консервировать в больших количествах помидоры в банках и закладывать на зиму сладкий картофель в ящики с сухим песком. Выращивать и снимать богатые, избыточные урожаи меня побуждало то, что я почти все время был фантастически беден (понятно, по меркам обеспеченной публики, среди которой вырос), однако имел много друзей, и они оказывали мне всяческие услуги, я же только и мог отблагодарить их фруктами и овощами. А мои сельскохозяйственные успехи, я думаю, объясняются тем, что я постоянно, из года в год, учился, каждый сезон оба проклятия здешних мест: бури и засухи — ставили меня перед новыми трудностями. Много лет всю воду для поливки я таскал ведрами, денег на покупку шланга у меня не было, пока, в конце концов, однажды поутру я не обнаружил у себя на участке неизвестно откуда взявшийся шланг — думаю, украденный для меня кем-то из заботливых друзей. Рыхлая почва быстро истощалась, в нее нужно было постоянно вносить компост, которого, как знает каждый огородник, никогда вдоволь не наберешься, он имеет огорчительное свойство таять в земле, точно иней под лучами солнца. В первые годы моего огородничества, когда мне приходилось жить на пределе сил и вдобавок к деньгам, получаемым на общественных работах, добывать пропитание с огорода, я вскапывал еще и часть пустыря, примыкавшего к моему участку сзади. Я предпринял было попытку засеять и полосу с наружной стороны вдоль забора, выходившего на нашу тихую улочку, но получил от городских властей предписание этого не делать. А запасы навоза я регулярно пополнял после того, как у моего дома останавливалась тележка молочника или фургон пекаря.
Вскоре к нам в бригаду поступил еще один человек, этот никогда мне не помогал, ведь у него было свое занятие, которому он уделял все свободное время. Это был мой собственный двоюродный брат, моложе меня несколькими годами, единственный сын владельца магазина в городе, неоднократно избиравшегося в различные органы городского управления. Мы недурно ладили с этим мальчиком, когда я учился в школе, он держался со мной дружески, был веселый и покладистый. Но позже оказалось, что у нас мало общего, и мы, не ссорясь, разошлись — его совсем не интересовали книги, кроме тех, из которых он мог пополнить свои и без того богатейшие познания в кораблях всех видов и предназначений. И все-таки я ему немного завидовал: замкнутый и флегматичный, хотя порой и неожиданно сообразительный, он должен был, как единственный ребенок своих родителей, когда-нибудь унаследовать отцовское дело, а между тем мать с отцом на него никогда не давили, проявляя, как мне представлялось, чудеса терпимости и добродушия (а ведь его мать была родной младшей сестрой моего строгого и непримиримого отца!). Их словно и не беспокоило, что сыну совершенно незнакомо честолюбие — ни прямое, ни навыворот, ни по мелочам, ни в серьезных делах. Они бы, наверно, с удовольствием, захоти он только, купили ему яхту, хоть целый парусник, но он предпочел гребную лодку с наборной обшивкой, довольно тяжелую, нечто вроде ялика средней руки. На этой лодке он выходил во внешнюю гавань и очень успешно рыбачил, особенно осенью, когда прибрежные воды бывают сильно прогреты.
Мы оба очень удивились, когда оказались вместе на общественных работах. Я многие месяцы избегал встречи с ним и его родителями, хотя жили они тут же в пригороде, на одной из приморских улиц, как полагалось обеспеченным людям. Он рассказал, что по совету родителей зарегистрировался безработным, ведь он, теоретически говоря, нигде не работает, так почему бы и ему не воспользоваться возможностью разжиться парой шиллингов на карманные расходы? Несколько последующих лет, пока продолжалась депрессия, он брал меня с собой на рыбалку, обогащая меня новым драгоценным опытом. Многое зависело от прилива и погоды, но в те дни, когда прилив был не слишком высокий и не слишком низкий, нормальный, а утро обещало хорошую погоду, он на рассвете стучался в дверь моей будочки, и у меня почти никогда не хватало духу сказать ему «нет». (А ведь надо было ухаживать за садом и огородом, предстояло перетаскать, может быть, сто ведер воды для поливки, и по дому кое-какие хлопоты были, а потом надо было садиться писать, и по возможности раньше, покуда полуденные лучи солнца не раскалят мою будочку, как печную топку, и всякое усилие, и умственное, и физическое, станет одинаково невозможно. От жары я тупел, соловел; бывало, зайдет кто-нибудь, а я растянулся на земле в тени за домом и сплю. Меня будил раскатистый хохот, похожий на гогот птицы киви, но я не обижался, ведь это не со зла, а по неведению. Смех, да и только! Вот, оказывается, на что я трачу время! Везет же некоторым, неплохая у них житуха! Я не спорил, но, дожидаясь, пока разговор перейдет на другие, более приятные и менее бесчеловечные, темы, вспоминал свои итальянские впечатления: в полдень, бывало, видишь, как какой-нибудь работяга — подметальщик улиц прислонил к стене свою тачку, уселся в ее тени и ест хлеб с колбасой, запивая красным вином из бутылки, а потом, глядишь, он уже спит, подложив под голову сложенную куртку и закрыв лицо широкополой шляпой. И никто, между прочим, над ним, помнится, не смеялся, разве только у туристов-американцев, наводивших на него камеры, слегка поблескивали глаза.)