Назавтра с утра пораньше были подняты на ноги не только газетные репортеры, но и верные стражи порядка, в чем я убедился, как только пришел в торговый центр города, надеясь шиллинга за полтора сбыть знакомому зеленщику две дюжины пучков моего лучшего салата. В дверях магазина я столкнулся с переодетым полицейским, который как раз наводил справки, мы взаимно вежливо извинились и разошлись, ему даже в голову не пришло поинтересоваться моей личностью, хотя, видит бог, одетый в рабочие тряпки, я должен бы всякому с первого взгляда внушать подозрение. Я поспешил домой в весьма взбудораженных чувствах, ведь в руке легавый (а что это за человек, было ясно сразу) держал нашу последнюю листовку! Стало быть, надо незамедлительно предупредить товарища, с которым мы вместе над ней работали: сам я сочинил текст и отпечатал его на своей пишущей машинке, а вот размножил на стеклографе в двухстах экземплярах как раз этот товарищ. Но прежде всего надо спрятать машинку. По счастью, дядя с тетей были в это время в отъезде, я завернул ее и побежал к их дому в надежде, что двоюродный брат позволит мне временно запрятать ее где-нибудь у них. Но мне повезло еще больше: брат, который не разделял моих политических пристрастий, хотя и держался без враждебности, уплыл на лодке; где лежит ключ, я знал, поэтому я без чьей-либо помощи вошел в дом и пристроил тючок в самом, на мой взгляд, надежном месте: на дне большого гардероба в спальне братниных родителей. Меня очень позабавило тогда, да и сейчас смешно вспомнить, что преступное орудие было спрятано в доме почтенного буржуа, которого неизменно выбирали в разные муниципальные органы и в конце концов даже сделали председателем одного из них и о котором ни вслух, ни шепотом никто не скажет и слова нарекания.
Возвращаясь, я, по счастью, встретил Икса, как всегда катившего на велосипеде, и он успокоил меня, сообщив, что наш товарищ, о котором я говорил выше, уже принял соответствующие меры, завернул стеклограф в вощеную бумагу и подвесил на самую верхушку высокой сосны. Икс сказал, что мы молодцы, но это все только начало, сушить весла не время, от нас требуется гораздо больше. А через несколько дней, не успели отзвучать у меня в памяти его поощрительные слова, будоража душу и лишая покоя, как Икса самого арестовали во время уличной демонстрации безработных, на которую, помнится, не было получено разрешения властей. Что тут поднялось! Мы устроили демонстрацию протеста — вечером того дня, когда магазины открыты допоздна, мы собрались на углу двух улиц под приглядом местного полисмена, и вскоре нас окружили люди, останавливавшиеся послушать грубоватое, но впечатляющее выступление нашего оратора, старого партийца, который приехал из центра оказать нам поддержку, зная по собственному опыту, каково человеку в полицейском застенке.
Но что мне особенно запомнилось в этом деле, так это беспомощность и некомпетентность полицейских и газетчиков. Меня, например, так никто и не допросил, а владельца стеклографа хоть и схватили в бригаде во время работы (что было со стороны властей ошибкой, поскольку он пользовался у безработных дорожников не только молчаливой, но и вполне открытой, даже воинственной поддержкой), однако он без особого труда убедил полицейских в своей совершенной невиновности. А газетчики перепечатали полностью текст нашей листовки и тем распространили нашу пропаганду по всей стране (пытаясь рассмотреть и опровергнуть все по пунктам), да еще при этом уверяли читателей, что изучили положение на месте и убедились: никакой организации молодых коммунистов на северном побережье Окленда не существует.
В заключение добавлю, что более десяти лет после этих событий я с большой радостью замечал, как растет поддержка левому движению со стороны средней буржуазии, среди которой я жил. Во время Сталинградской битвы, в самые страшные дни, когда гитлеровцы грозили прорвать советский фронт, левые группы, объединившись, получили разрешение организовать митинг в здании кинотеатра, и там была единогласно принята резолюция в поддержку русского героизма и в пользу более тесного сотрудничества с великой народной Республикой. Но увы! Прошло еще несколько лет, и нашим внутренним политическим баталиям пришел конец — началась «холодная война». Теперь то и дело слышишь, что для всеобщего благоденствия на земном шаре только и надо раз навсегда разделаться с красными (понимай под этим все разновидности обществ, где верят в социальную и экономическую справедливость). А ведь, помнится, эти же самые люди, насмерть перепуганные наступлением гитлеровской Германии, трепетали и молили бога, чтобы русские ради их спасения положили под Сталинградом десятки тысяч своих солдат. Не могу назвать за всю жизнь больше ничего, от чего бы так же сильно пошатнулась моя вера в человечество (не в отдельную личность, а в массу), как это вероломство — или, в самом лучшем случае, невежество. Я согласен с Платоном: все неверные мысли и неверные поступки проистекают от невежества.