На лавке альпийский стрелок пытался стянуть с ног ботинки и носки, а артиллеристы понемногу оживали, греясь у печи. Но всех троих уже начал мучить голод и боль в обмороженных ногах. В руки и ноги, казалось, вонзались сотни игл, а в животе кто–то точно ворошил палкой. Альпийский стрелок молча глядел на свои голые посиневшие ноги, касавшиеся земляного пола избы, и от боли еле сдерживал слезы.
— Раз ноги болят, значит, они не омертвели, — сказал наконец капрал. — Погоди, сейчас я тебе их разотру мазью.
Он вытащил из бокового кармана коричневую коробочку и положил ноги стрелка на лавку. Подошла старуха, отстранила его и сама принялась растирать альпийскому стрелку ноги. Старик, который до этого неподвижно смотрел на солдат, подошел к печи и открыл заслонку. Вынул большой глиняный горшок и поставил его на стол. Рядом положил три деревянные ложки и сказал:
— Кушай, итальяни. Ешьте.
Артиллеристы подошли к столу, помешали ложкой в горшке и, стоя, начали жадно есть. Проглотив несколько ложек горячего супа, один из них обратился к альпийскому стрелку:
— Давай присоединяйся. Суп горячий, вкусный, аж до кишок достает.
Все трое молча сели за стол. Слышно было лишь постукивание ложек, причмокивание, завывание ветра, гулявшего по крыше, да стук снега в оконные стекла.
Ребятишки, спавшие на печи, зашевелились и что–то забормотали во сне; ласковый тихий женский голос снова их убаюкал.
— Хороший суп? — спросил старик у солдат.
— Очень кароши, — ответил артиллерист по имени Тони. — Спасиба.
Подкрепившись, капрал встал и принялся обследовать избу. В углу перед иконами горела масляная лампадка, на полатях лежала молодая женщина, а рядом на овечьих шкурах безмятежно спали трое малышей. Он обошел вокруг стола, поднял крышку погреба и глянул вниз. Потом открыл дверь кладовой, вернулся и, растопив своим дыханием корочку льда на стекле, выглянул на улицу. Там было темно, только ветер вздымал и гнал куда–то клубы снега.
Старики и молодая женщина на печи следили за каждым его движением. Наконец капрал подошел к старику и, мешая русские и немецкие слова, то и дело переходя на свой родной диалект, помогая себе жестами, объяснил, что они переночуют здесь, в избе. Метель не унимается, а они очень, очень устали и хотят спать. До жути хотят спать. Он показал на двух своих товарищей по несчастью, которые, уронив голову на стол, уже спали.
— Ладно, тальяно, — сказал старик, — погоди минуту. — И пошел в кладовку. Вернулся он с двумя огромными, набитыми сеном мешками, овечьими шкурами и старой шинелью. Все это он расстелил на полу возле печки.
— Здесь ложитесь, — сказал он. — Спите спокойно и, смотрите, ребятишек не разбудите.
Капралу вдруг показалось, что старик вставляет в свою речь слова из его родного диалекта. Он с изумлением, молча взглянул на старика, а затем снова стал оглядываться вокруг. Старуха, неподвижно сидящая под иконами, его товарищи, уронившие головы на стол, молодая женщина с тремя малышами на печи. И понял — все это явь.
Конечно, старик говорил по–русски, а ему показалось, будто на его диалекте. Он смертельно устал после вьюжной ночи, да еще вчерашний бой с русскими танками, вот у него в голове все и перепуталось. Нет, в эту январскую ночь он точно сидит в русской избе, после нескончаемого блуждания по степи, после боя, в котором он потерял всех своих друзей. Всех, кроме одного. А потом они встретили альпийского стрелка и остановились передохнуть в березовой роще, где могли остаться навсегда, но все же добрались до этого селения.
Он встряхнулся и стал помогать старику стелить постель. Окликнул товарищей. Пришлось хорошенько их потрясти и приподнять за плечи. Они тут же снова уснули, бормоча что–то в беспокойном полусне. Альпийский стрелок закричал: «Вон они, вон они!» — но тут же вновь заснул.
Капрал повалился на мешок, не сняв даже ботинок. Натянул на себя шинель и положил рядом карабин и ручную гранату, которую нашел в кармане. В тепле его разморило, во рту еще сохранился приятный запах каши. Ему казалось, будто он на сеновале родного дома, у себя в горном селении.
Широко раскрытыми глазами, не мигая, глядел он на свечу, которая отбрасывала длинные тени, заставляя их плясать на стенах, едва ветер начинал сильнее завывать в печной трубе. Старик курил коротенькую трубку и глядел на него, не говоря ни слова. Внезапно он вполголоса спросил:
— Не хотите снять ботинки? Кругом все тихо. Снимите ботинки.
На этот раз он не ошибся — это же его родной диалект. Он рывком поднялся и сел.