Совсем нелегкими были и годы второй мировой войны. Овцы Бепи не раз спасали от голода наших партизан, в рядах которых были его племянники, двоюродные братья, крестники. Немцы забрали у него немало ягнят, но в уплату он сумел получить драгоценную соль, без которой ни сыр, ни поленту не сваришь, ни мясо, ни сало не сохранишь.
Но вот уже лет десять он не поднимается больше в горы со своими овцами и умной ослицей — возраст да и жена с детьми не пускают. Однако каждое лето его возят в гости к друзьям–пастухам. Порой он и один отправляется к ним — надо же отыскать удравшую ослицу, которая привычной тропой поднимается в горы к стаду. Бепи всегда точно знает, где сейчас пасутся маточные овцы с ягнятами, где — совсем еще молодые, а где овечки с баранами и кто сторожит стадо. У него просят совета, как выходить больных овец, стоит ли покупать ту или иную собаку, на какой луг лучше погнать стадо, спрашивают, какая будет погода. Он живет в полном единении с природой и с животными: ни собаки, ни кони, ни овцы, ни ослы, ни птицы, ни даже косули и другие дикие звери его не боятся. У них он учится подчас повиноваться инстинкту, а их учит доверию к человеку.
На рассвете, когда многие еще спят, и ближе к сумеркам он в любую погоду поднимается к хлеву в Вальджардини, чтобы напоить и накормить своих овец и собаку. Ему это нужно, «чтобы поспеть за жизнью».
Однажды один городской парень спросил у Бепи в Вальджардини, далеко ли его дом. Бепи ответил:
— Раньше было четверть часа ходьбы, теперь — полчаса.
Парень недоуменно посмотрел на него, и он объяснил:
— Когда был молод, ходил быстрее, оттого и дом был ближе. Теперь хожу помедленнее, вот и дом стал дальше. Если доживу до ста лет, то целый час ходьбы будет.
Снегом засыпает виллы, что стоят на склонах гор, в вестибюлях гостиниц ярко сверкают рождественские елки. В центральных магазинах не отыщешь ни одной бутылки шампанского, на ледяном поле сражаются хоккеисты. Бепи Пюне, утопая в снегу, спускается по тропинке с гор. Он качает головой, размахивает руками, весь во власти воспоминаний. А снег все падает, и в белом небе стаями кружат и громко каркают вороны.
ИСТОРИЯ ТЁНЛЕ
Перевод В. Гайдука
По вечерам на склоне Моора неподвижно стояла корова и смотрела вдаль. На фоне безоблачного неба она казалась памятником, пьедесталом которому служила насыпь артиллерийского редута, выдолбленного на склоне горы весной 1916 года.
Джиджи Гиротти, сидя в плетеном кресле и кутаясь от холода в плед, тоже задумчиво смотрел вдаль.
— Приходит сюда каждый вечер… Интересно. Куда она смотрит, о чем думает? — едва слышно спросил он.
Я не ответил.
— Может быть, — размышлял он, — решила запастись впрок впечатлениями? Насмотреться и наслушаться, пока не заперли на зиму в хлев. Или пока не околела…
— А вдруг, — перебил я, — она ждет восхода? Разве ты не заметил? Она все время глядит на восток.
Из лесной чащи, которая покрывала горный склон, незаметно выползла ночь. На фоне звездного неба все так же неподвижно стояла корова и смотрела вдаль. Она заждалась рассвета.
Я начал рассказывать Джиджи историю Тёнле Бинтарна.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Тёнле притаился на опушке леса, осторожный, как дикий зверь, дожидающийся сумерек, чтобы выйти из чащи; он разглядывал с вершины родные места, свой поселок в долине, опоясанный лугами. Терпкий дымок от сгоревших поленьев растворялся в лилово–розовом небе, где, перекликаясь, кружили галочьи стаи.
На крыше его дома росло деревце. Вишня–дичок. Много лет назад желтоносый дрозд занес туда косточку. Весной от талой воды она проросла; один из предков Тёнле, чтобы укрыть дом от дождя и снега, настелил на крыше второй слой соломы, и нижний от этого превратился в перегной — почти чернозем. Вот и поднялось деревце.
Тёнле Бинтарн глядел вниз и вспоминал, как еще мальчишкой, после осенней жатвы, он забирался на крышу хлева в том месте, где она касается склона горы, и наедался до отвала необычайно сладких черных вишен — не оставлял ни одной на поживу дроздам. Ягоды были как мед, целую неделю темно–вишневые пятна не сходили с ладоней и губ. Даже вода из Пруннеле их не брала. Осенью нежно–красная крона вишни была заметна с вершины Моора, словно не дерево, а старинная королевская хоругвь осенила благородством и выделила среди прочих именно этот бедняцкий дом.