Цезарь не залаял, подошел и обнюхал его бумазейные брюки. Запахи ударили ему в нос, однако все были знакомые, и пес приветливо махнул хвостом. На заборе вдоль огорода Тёнле заметил ряд заиндевевших пеленок, но не придал этому значения. Он открыл защелку, толкнул дверь и, ни слова не говоря, вошел в дом.
Его не ждали. Он чуть постоял, прислонившись к каменному косяку, и затворил за собой дверь. Жена и мать замерли с льняной пряжей в руках, старик отец, куривший трубку на скамеечке у огня, поднял голову, вынул изо рта трубку и посмотрел на него. Петар, стругавший бочарные доски в углу под лампой, первый выбежал навстречу, сбросив на ходу целую кучу лиственничных стружек. Тёнле обступили: женщины обнимали и целовали его, но старик сначала подпер дверь ясеневым колом и только потом взял Тёнле под руку и повел поближе к огню, чтобы лучше рассмотреть сына. Все наперебой заговорили, стали засыпать вопросами, не дожидаясь ответа, принимались рассказывать сами обо всем, что случилось за несколько месяцев его отсутствия.
Когда Тёнле был вынужден бежать из дома, жена его еще не знала, что она на втором месяце; девочка родилась недавно, ее уже окрестили, назвали Джованной, сейчас она спит. Малютка лежала в теплой сухой колыбельке на подушке, набитой мякиной, и сосала большой пальчик, чуть слышно посапывая и причмокивая. Тёнле с лампой в руке наклонился над колыбелью, он не стеснялся слез и совсем забыл про ломоть поленты с сыром, который мать вложила ему в ладонь.
Тёнле подсел к огню. Петар подбросил несколько сухих сучьев, стало теплей и светлей.
— Судили заочно, — начал старик, — дали четыре года. Слава богу, тот через месяц поправился. Хотели дать семь. Но адвокат Бишофар хорошо защищал. Взял в свидетели лейтенанта Мальяно. Здесь тебе нельзя показываться. Патрули ходят. Раза три к нам заглядывали. Спрашивали, где ты прячешься.
Но Тёнле хотел услышать, как прошли роды, сколько картофеля собрали, сколько льна, хватит ли дров до конца зимы, почем продали шерсть или в этом году решили не продавать, а наделать пряжи. Хотелось узнать, ходил ли Петар с пастухами, а может, раз он трудится над бочарными досками, он работает теперь у Прудегаров, учится на плотника. Да нет, объяснили ему, к Прудегарам работать Петар не ходил, а плотничать научился сам, благо инструмент у деда есть. Дома, как всегда, полно работы — и плотничать надо, и овец пасти на Мооре; овец в этом году они не отдавали, как все, в общинное стадо, а пасли их здесь же, внизу, на арендованных землях. А Марко уже в первый класс ходит, каждое утро теперь отправляется с соседскими ребятишками в город.
Пока все это рассказывалось, жена смотрела на Тёнле так, будто хотела заглянуть ему в душу; отложила в сторону веретено и крепко держала мужа за руку. Ждала, когда они останутся наедине, чтобы спросить, о чем при людях спрашивать совестно.
Тёнле рассказал о себе, но вкратце, без подробностей; потом чуть–чуть небрежно отстегнул пояс, вспорол его ножом и высыпал на ладонь серебряные гульдены.
— Вот, заработал, — объяснил он. — Продавал гравюры, много стран обошел.
На глазах у всех Тёнле пересчитал деньги: тридцать звонких монет по двадцать крейцеров каждая — кругленькая сумма, почти капитал. Он протянул их жене.
— Возьми–ка, жена, эти цванциги, пригодятся.
Потом достал еще десять гульденов и отдал их, не проронив ни слова, матери.
Снова подошел к колыбельке полюбоваться маленькой Джованной; она безмятежно спала, он протянул было руку, чтобы разбудить и приласкать дочь, но удержался, и рука его застыла, не коснувшись красненького личика. Ему показалось, будто дитя улыбается, и он весь так и просиял.
Идя к очагу, где семья собралась в ожидании новых рассказов, он вдруг вспомнил, что, прежде чем войти в дом, оставил в сенях те два эстампа, которые не стал продавать, потому что они ему самому нравились: он хотел их оправить в раму и повесить на стене, один слева, другой справа над очагом. Тёнле развернул их, чтобы показать при свете.
На первом эстампе было изображено нападение волков на сани ночью в зимней чаще. Кучер без шапки изо всех сил удерживал обезумевших от страха лошадей, вцепившись рукой в поводья. Другой рукой он сжимал кнут, пытаясь отогнать волка, набросившегося на пристяжную; в чаще мерцали красноватыми огоньками налитые кровью глаза хищников. Сзади, среди разбросанных в беспорядке вещей, бородатый мужик стрелял с колена из длинноствольного ружья по настигавшим сани разъяренным волкам. Дуло изрыгало молнию, рассекавшую темноту, и было ясно, что пуля непременно поразит готового впрыгнуть в сани зверя прямо в разверстую пасть! Один уже корчился на дороге, другой чуть поодаль коченел среди сугробов.