Иногда вполголоса они затягивали песню айзенпоннаров — дорожных рабочих, что прокладывают пути в горах и перекидывают мосты через реки, по которым пойдет железная дорога:
Женщины, сидя за прялками, подхватывали нежными голосами:
Тихо и задумчиво лилась песня, веретена и мотовила жужжали, как пчелы, приводя в движение воздух — до того жаркий, что казалось — весна уже наступила.
После этой песни всегда наступало молчание, пока кто–нибудь из побывавших в Венгрии не принимался рассказывать о рытье бесконечных оросительных каналов и передвигающихся по рельсам телегах–конках, в которые впрягают до дюжины лошадей. У венгров, слава богу, есть лошади, а вот в Германии, где сидит кайзер, в каменоломнях и на рудниках в телеги впрягают людей!
Не всегда мог Тёнле и спать дома, в своей кровати: вернувшись ночью домой, он по приставной лестнице забирался в сушильню для лекарственных трав, откуда легко перебраться незамеченным на заднюю половину дома, если вдруг нагрянут патрульные, и скрыться в лесу. Иной раз, когда из мастерской Пуллера приходили тревожные вести, он прятался в сторожке семейства Пюне, где устроил себе удобную лежанку. Ложиться в собственную кровать с простынями и женой под боком Тёнле отваживался только в сильный снегопад, когда никаким патрулям не взбредет в голову искать его.
В один из солнечных дней, после того как мужчины отработали повинность по расчистке от снега улиц, ведущих в город, три пограничника во главе с унтер–офицером явились в дом, чтобы арестовать Тёнле. (Выходит, как–то пронюхали, что он дома?) По счастью, Маринле Баллот вовремя их заприметила: подхватила она тогда медные ведра и бегом на берег Пруннеле, зачерпнула воды и уж оттуда прямиком к Бинтарнам — предупредить. Тёнле как ни в чем не бывало через заднюю калитку по санному пути ушел в лес, там залег в своем привычном убежище, куда ни снег, ни патрули не попадут, из пещеры он видел всю округу, а его не видел никто. Ребятишки не проболтались, да и вся улица держала язык за зубами.
Потом пришли карабинеры, подняли всех среди ночи и, как в первый раз, перевернули все вверх дном.
Но зима была уже на исходе. Дни стали длинней, зяблики разучивали первые нотки брачных песен, клестовки занялись гнездами. Солнце пригревало жарче, снег на крышах начал таять, и по соломе струйками стекала вода; за ночь она замерзала, превращаясь в сверкающую гирлянду сосулек, свисавшую вдоль карниза на южной стороне дома.
В последние три вечера февраля, как велел обычай, ребята выходили на улицу звать весну — звенели колокольчиками, которые подвешивают на шею скотине. Детям тоже надоел снег, долгие зимние вечера, сидение взаперти; как птицы и козлята, ждут они теперь не дождутся длинных дней, высокого солнца и зелени на лугах. Глядя на кучу золы под очагом и на поленницу, в которой почти не осталось дров, старики приговаривали:
— Вот и зима прошла.
После заката они выходили на улицу посмотреть, как горят костры на Мооре и Спилекке; огнем на вершинах дожигали зиму и указывали перелетным птицам направление на Север. Стариков радовала песенка ребятишек, носившихся босиком по лужайкам, где местами еще белел снег, и по дорожкам от одного дома к другому:
Когда над прогретыми склонами запели жаворонки, Тёнле снова ушел из своего дома за границу. Только не удалось ему, как он рассчитывал, устроиться торговать гравюрами на территории Габсбургской империи: друг его из Вальсуганы этой зимой не вернулся на родину, и кто знает, где он теперь — в Кракове или в Киеве? Тёнле, не будучи подданным Франца — Иосифа, не имел права работать бродячим торговцем, хотя он и предъявлял императорско–королевскому комиссару города справку об увольнении из рядов ландвера. И паспорта у него не было, и непросроченного вербовочного удостоверения; шлепнули ему в старую трудовую книжку печать и отправили с богом.