— Огонь! Огонь!
Но кончилась лента, и я прошу капитана, чтоб подбросил нам новую.
Бодей, Джуанин и Менеголо, согнувшись, пробираются к нам с тремя ящиками по триста пуль в каждом. К сараю поднесли здоровенный ящик, который оказался у ездовых пятьдесят четвертой роты. А трое моих солдат идут, согнувшись, под градом пуль, и я спешу им помочь.
Лейтенант Ченчи наблюдает в бинокль за деревней и метров с тридцати мне кричит:
— Ригони, внимание! Русские группами перебегают под мостом у въезда в деревню. Ты сможешь их увидеть, когда они появятся из–под моста. Я тебя предупрежу, и ты сразу открывай огонь. Вот, побежали.
Я увидел, что русские выскочили из–под моста и побежали. В поле зрения они оставались недолго, все попрыгали в ров. Мы навели пулемет на открытый участок метрах в двухстах от нас, который им непременно придется преодолеть. Ченчи кричит:
— Ригони, готовься! — И Антонелли, неотрывно следивший за русскими, открывает огонь. Ченчи снова кричит: — Ригони, готовься! — Антонелли стреляет, а я заправляю ленту.
Русские тоже открывают огонь. Стреляют в меня и в Антонелли. Пули пролетают совсем рядом. Две попали в пулемет: одна в треногу, другая — в щиток. Другие пули врезаются в снег, выбивая фонтанчики перед нами, сбоку и позади. Антонелли выругался: пулемет заело. Я вскакиваю, открываю крышку. Поломка пустяковая. Антонелли говорит:
— Пригнись, а то тебя ухлопают.
Мы снова ведем огонь, и я нагромождаю перед собой пустые ящики от боеприпасов. «Хоть какое–то укрытие», — думаю.
Метрах в двадцати за нами лежит лейтенант, тот, который должен был принять командование нашим взводом, а потом куда–то пропал. Он стонет и зовет на помощь. Его ранило в ногу. Кричу ему, чтобы он отполз за сарай. Но он не двигается. Тогда к нему поползли двое солдат нашей роты. Больше я этого лейтенанта не видел. Говорят, у него началась гангрена и он умер на санях. Теперь мне кажется, что и он был неплохой человек.
Взводы стрелков, которые залегли позади нас в снегу, поднялись и примкнули штыки. Солдаты батальона «Валькьезе» сбегают вниз с холма, а за ними, немного поотстав, и остальные. Наш капитан бежит впереди, размахивая русским автоматом. Мы тоже пошли вперед, но пулемет раскалился, и Антонелли, схвативший его за ствол, обжег себе руки. Нас нагоняют остальные солдаты взвода. Прорываемся к первым избам, и несколько солдат забрасывают их ручными гранатами. С грохотом спускаются к селу немецкие танки. Едва танки въезжают в село, лежащие на броне немцы спрыгивают на землю. Стою и смотрю, как они занимают избы. Выбивают дверь ударом ноги, отскакивают в сторону, наставляют в проем автомат и осторожно заглядывают внутрь. Если видят охапки соломы, стреляют. Потом фонариком шарят по темным углам.
Я в одиночестве брожу по деревне. Жители почти все попрятались кто куда. Наши солдаты заходят в избы совсем иначе, чем немцы. Открывают двери и без страха переступают через порог. Натыкаюсь на патруль горных саперов. Удивляюсь, как они здесь очутились, и спрашиваю у них о Рино.
— Он тут, с нами, — отвечают они. — Во всяком случае, был минуту назад.
И в этот момент я вижу Рино, который перебегает через дорогу. Он тоже меня увидел, и мы бросаемся друг к другу. Он нахлобучил каску почти на нос, в одной руке сжимает карабин, а другой обнимает меня за шею. Рино! Вижу перед собой мою юность, мое селение, родных. Мы вместе учились в школе. Помню его еще совсем мальчишкой, и мне хочется его спросить, зачем он так быстро вырос. Но я не в силах выговорить ни слова. Он бросается кому–то на подмогу, и я снова остаюсь один. Вхожу в первую попавшуюся избу и тут же выбегаю на улицу. По деревне галопом мчится немецкий кавалерист и кричит: