Однажды, когда Альба как раз стояла на посту, в наши края забрела группа незнакомых охотников. Они увидели у дерева дрожащую собачонку, а на дереве трех зайцев и решили подойти поближе. Но не тут–то было, собачонка вдруг оскалила зубы, выгнула хвост, недовольно заворчала, а потом взвыла и запрыгала — дьявол, да и только. И откуда только в такой маленькой шавке взялось столько силы и злости! Она и впрямь внушала страх. Подбежал Бруно и прикрикнул на нее, но она все продолжала волноваться и недовольно ворчала.
— Что это за гиена у тебя? — спросил один из пришельцев. — Еще немного, и я бы ее пристрелил.
— Давай проваливай отсюда, а стрелять можешь в своих недоносков, — ответил Бруно.
— Может, продашь зайцев?
— Даром отдам, если снимешь с дерева,
— Тогда продай суку.
— Ни за что, даже если дашь за нее свою жену и все добро. Говорю тебе, проваливай!
— Чего огрызаешься, ишь зазнался из–за какой–то сучонки и двух с половиной зайцев.
С тем они и ушли, а Альба, сидя под деревом, лаяла им вдогонку.
Альба научилась охотиться и на птиц. Что до перепелок и бекасов — не было легавой, которая могла бы с ней сравниться. Время от времени стаи перепелок залетали в картофельные поля неподалеку от дома братьев, и легавые никак не могли поднять их. Братья посмотрели, посмотрели, а потом отвели туда Альбу. Гав! Гав! Гав! Три круга по полю, и вот уже перепелки взмыли в воздух. В октябре на влажных опушках леса над домом Альба мгновенно поднимала бекасов: стоило подать ей знак, и она была уже на месте. Альба умела охотиться даже на глухарей. Взяв след, она несколько раз тихонько тявкала, скорее для предупреждения, а потом, не подавая голоса, с высоко поднятой головой бежала прямо к дереву, где притаился глухарь, и, залаяв на сей раз громко, поднимала его.
Один охотник, который даже в то время был при деньгах, предложил за Альбу девяносто тысяч лир. Это была цена хорошей коровы, но, хотя лишних денег в доме не водилось, старик отец и тот отказался. Альбе не было цены — вот так–то!
В один прекрасный день сняли запрет на охоту в зоне, отведенной под популяцию, где много лет подряд был заповедник. В тех лесах косули бегали стадами — просто рай земной. Охотники собрались со всей округи, приехали даже издалека. Лай собак, которых хозяева держали на поводках, долетал аж до деревни — еще не рассвело, а на вершине холма, в самом центре заповедника, собралось собак тридцать, а может, и того больше. Их спустили, и началось светопреставление: они лаяли, рычали, визжали, метались по лесу, гоняясь за косулями, а те кружили, петляли, запутывали следы, смешивали запахи. Но вдруг послышался знакомый гон: Альба и Франко решительно пустились по верному следу. И братья, которые стояли в засаде, возликовали: «Знай наших!»
На лесной тропинке показались четыре косули: старый самец, самка и два детеныша — у них только–только наметились рога, — следом Альба с Франко и уже за ними, поотстав, остальные собаки. Посреди долины, там, где тропинка выходит на лужайку, что у самой дороги, стоял в засаде старый охотник Тони Мусс, а рядом, за елью, старший лесничий наблюдал за охотой.
Мусс выстрелил с тридцати шагов в старого самца, и тот, заблеяв, припал на колено. Остальные косули пробежали дальше. Мусс закинул ружье за плечо, закурил тосканскую сигару и направился к своей добыче. Старший лесничий тоже вышел из–за дерева, и тут подскочили Альба с Франко.
— Чьи это собаки? — спросил лесничий у Тони Мусса.
— Пьеро Послена, — ответил тот хрипло и отрешенно, не удостоив лесничего даже взглядом. — Это самые замечательные собаки на свете.
Подошли и другие охотники.
Со временем Франко превратился в очень сильного пса и в заправского ворюгу. На десять километров нельзя было дверь открытой оставить. Однажды видели, как он мчался по лугу, держа в зубах огромный кусок масла, а за ним — орущий хозяин. Франко выскочил на опушку леса, и старик, который пас там коров, видел собственными глазами, как Франко спрятал масло в кустарнике и удалился как ни в чем не бывало. Как–то весной в воскресенье Пьеро шел по деревне и услышал перепалку двух соседок.
— Держи своих кур в своем дворе и корми их, а не то сверни им всем шеи, а я не позволю им кормиться за мой счет.
— Да твои только и делают, что бегают ко мне во двор. Ты просто воровка.
— Это я‑то воровке? А не ты ли крадешь у меня яйца?