— Вот это да, молодчина!
— Хотя сдавать–то было особенно нечего…
— Можешь считать, что ты с повышением.
— Видно, за тебя кто–то здорово похлопотал.
Он стоял растерянный, не зная, что сказать, и только попытался утешить своего помрачневшего соперника:
— Тебе тоже придет. Вот увидишь. Они, наверно, рассылают в алфавитном порядке. Подожди денек–другой.
Но второй конкурсант так ничего и не получил.
Зато пришел перевод на оплату расходов за предыдущую командировку. Жена успокоилась, но деньги тестю вернуть не удалось — ведь предстояла еще одна поездка.
По вечерам, вместо того чтобы сидеть с женой у соседей и смотреть телевизор — сейчас, когда дети на море, они могли себе это позволить, — он оставался дома и зубрил. Но сосредоточиться было очень трудно: в распахнутое окно дул теплый вечерний ветерок, доносились песни фестиваля в Пьедигротте, голос Майка Бонджорно и рокот мотоциклов. В отчаянии он хватал «Доменика дель Коррьере», и жена, следившая за ним, кричала: «Так ты занимаешься? Сейчас же брось газету!»
На сей раз он уехал со спокойной душой, поездка в Рим уже не казалась ему невероятным событием. Он преспокойно сел в вагон первого класса, словно всю жизнь только в нем и ездил. Снял пиджак, развязал галстук и даже не постеснялся расшнуровать ботинки — они были новые, купленные перед отъездом и сильно жали.
Вечерело, когда он подъезжал к Риму, но солнце еще не зашло. Он смотрел и ничего не узнавал: желтеющие поля, ветерок с моря, веселые пригороды, огромный, залитый светом, чистый вокзал, постовые в белоснежной форме, сморенные усталостью, добродушные римляне, дома, дворцы, совсем не мрачные, не закупоренные, а распахнутые настежь, хранили ласковое тепло летнего дня.
Он остановился в том же пансионе, теперь можно было не опасаться холода. Хозяйка вышла к нему в халате из чьей–то спальни на первом этаже. Он успел заметить, что в комнате царит ужасный беспорядок, но дверь тут же захлопнулась.
Вслед за хозяйкой он поднялся по темной лестнице, где пахло мочой и потом, вошел в мрачную и душную каморку. Хозяйка распахнула ставни: кровать, вешалка, ночной столик, комод, один–единственный стул. Убожество, духота, вонь. Шаркая ногами, хозяйка удалилась; он закрыл дверь, разделся до пояса и стал мыться. Тошнотворное ощущение грязи и липкости постепенно исчезало; по мере того как вода, текущая из крана, становилась все холоднее, он приходил в себя.
Потом он растянулся на кровати и задремал.
Ужинать он пошел к «Моряку», погулял среди светящихся вывесок и роскошных витрин, заглянул в кино, где шел фильм про индейцев. Поначалу очень развеселился, но потом вспомнил о детях, которые были в лагере «ЭНПАС», вспомнил, как он водил их на такие фильмы, подумал, как они далеко, одни, и снова загрустил. Он вернулся домой, но заснуть не смог, духота была невыносимая, в голове мутно, и сам как вареная курица. Прямо как в плену в Индии, где по вечерам время словно останавливалось и казалось, в мире нет ничего, кроме беспредельной тоски и отчаяния.
Министерство находилось рядом с пансионом, даже на трамвае ехать не надо. Он тщательно побрился, надел чистую рубашку, строгий галстук, отряхнул свой серый костюм, протер ботинки носовым платком и вышел на улицу. Ему было назначено явиться к восьми.
Вот и министерство — огромное, тяжеловесное здание. Его охраняли карабинеры и полиция. Черные блестящие машины на полной скорости въезжали под арки, разносчики выкрикивали названия утренних газет. Служащие, чиновники, женщины, мужчины целыми толпами устремлялись к подъездам; привратники и охранники окидывали входящих безразличным профессиональным взглядом. Неверной походкой он робко засеменил вслед за толпой в этот храм бюрократии. Он очутился в квадратном дворе, очень похожем на двор средневекового замка, в центре фонтан, облезлые пальмы и снова черные блестящие машины — по углам под портиками. Портики похожи на монастырские, но без арок и колонны квадратные. Множество стрелок и указателей: лестница А, лестница Б, Директорат… Отдел… На него пахнуло кофе и тостами; он прошел мимо бара, где толпился народ. Поднялся по лестнице, следуя указателю «Директорат», клетка лифта ползла в цокольный этаж. «Наверно, там хранятся циркуляры и бланки», — подумал он. Он поднялся на несколько ступенек, и тут громкий голос остановил его. Почему–то он сразу понял, что вопрос обращен именно к нему.