— Арнац! — возразил Перегрин. — А мы разве не мученики?
— Именем закона, все мы мученики! — авторитетно заявил стражмейстер Доминик Тестен.
— Безумцы! — верещал Преподобный Усач.
— Пошел ты к черту! — взбеленился Округличар и, вытянув тяжелую руку, опустил ее на острую головенку Арнаца, одним движением сбросив его под стол.
— К черту! — подтвердил стражмейстер. И деловито добавил. — Именем закона, мы все безумцы! Только каждый по-своему!
— Верно! — громыхал Округличар. — Мы все безумцы! И все мученики! Перегрин, играй сначала!
— Давай, Перегрин, снова, — поддержали остальные.
— Именем закона, играй еще раз! — разгневался стражмейстер, ударил кулаком по столу и кинул такой свирепый взгляд, что Перегрин улыбнулся и кивнул. Он заиграл снова, и еще раз, и опять сначала — и так пел и играл до самой ночи. А люди пили, смеялись и плакали.
Когда стемнело, в комнату вошли Лука, фурланец Русепатацис и Матиц Ровная Дубинка. Они пришли за Тантадруем, чтобы вместе отправиться на ночлег к Хотейцу. Но остались в трактире и восхищенно слушали игру Перегрина на коровьих колокольцах. Это было так хорошо, что даже Русепатацис ни разу не фыркнул.
Однако в конце концов пришлось прощаться. Тантадруй подошел к Перегрину и попросил отдать ему колокольчики.
— Оставь их нам, Тантадруй! — взволнованно просили растроганные люди. — Мы тебе другие купим! Еще лучше! Совсем новые!
— Нет, нет! — со смехом покачал головой Перегрин. — Для него только эти имеют цену. Вы поймете, ведь вы еще не совсем потеряли разум!
И в самом деле, люди поняли. А Тантадруй их тоже по-своему понял и счел нужным утешить:
— Тантадруй, я вам их еще разок дам, ведь я теперь не умру!
— Ты умрешь! Ты умрешь! — неслись со всех сторон ласковые, дружеские голоса.
— Именем закона, имею честь заявить, что ты воистину умрешь! — внес свою лепту захмелевший стражмейстер Доминик Тестен, испытавший потрясение такой силы, что позволил себе выпустить крупные слезы, которые катились у него по багровым щекам.
Тантадруй благодарно смотрел на добрые лица и влажные глаза, а Перегрин тем временем повесил ему на плечи веревку с колокольчиками и перевязал его крест-накрест и вокруг пояса.
— Теперь к Хотейцу, и божорно-босерна! — повелительно громыхнул Лука, отсалютовал всем и повернулся к двери. Русепатацис, Матиц Ровная Дубинка и Тантадруй послушно следовали за ним.
В этот миг растворилась дверь, и на пороге появился Батов Янез, по кличке Янез Жачем. Это был человек тоже в своем роде лишившийся рассудка, очень серьезный и хмурый. Он не был ни злым, ни буйным, однако почти все его избегали, потому что своим вечным шепелявым «жачем?» он многим портил настроение и ставил их в смешное положение. И на сей раз с ним поздоровался только Найденыш Перегрин.
— Ну-ка, входи, Янез, чтоб мы уж все были в одной куче, хотя этот мир огромен!
— Жачем огромен? — вопросил Янез Жачем.
— Затем, что человек мал! — усмехнулся Перегрин.
— Жачем человек мал?
— Затем, что ему трудно живется!
— Жачем человек живет?
— Затем, чтобы бога славить! — заверещал Преподобный Усач, выскакивая из-под стола.
— А ты иди обратно! — загрохотал Округличар, снова опуская тяжелую руку на его острую головенку.
— Жачем обратно? — осведомился Янез.
— Затем, что он нам надоел! — отрубил Округличар.
— Жачем надоел?
— Хоть ты не надоедай! — в сердцах закричал Округличар и подступил к нему со стаканом вина. — На, пей! Золотое, как солнышко!
— Жачем солнышко? — угрюмо вопросил Янез.
— Затем, что не луна! — смеялся Перегрин.
— Жачем луна?
— Затем, чтоб давать нам лунный свет!
— Кончай болтать! — оборвал Перегрина Округличар. — Затем, чтоб соленая репа не заплесневела у нас в кадушках.
Все расхохотались. И тут снова выскочил Преподобный Усач и злобно проверещал:
— И пусть она у вас плесневеет!
В словах этих не содержалось ничего ужасного, потому что среди гостей было несколько мужиков, которые жили не только соленой репой. Но тем не менее людей этот выкрик задел; все разом смолкли, и взгляды всех угрожающе обратились на Преподобного Усача. И черт знает что произошло бы дальше, не вмешайся стражмейстер; в праведном гневе он стукнул кулаком по столу, неверной рукой указал на дверь и крикнул:
— Вон! Именем закона, вон!
— Вон! Вон! — раздался хор голосов, и Преподобного Усача вышвырнули на улицу.