— Тантадруй, а мы ничего не споем?
— Беднякам никогда не поют! — пренебрежительно возразил Лука.
— Не поют! — пробормотал Матиц Ровная Дубинка.
— Тантадруй, хоть бы немножко спели!
— Тьфу! — фыркнул фурланец. — Raus е patacis, репа и картошка!
— Тихо! — загремел Лука. — Можно было бы попеть, но уж больно холодно!
— Тантадруй, Елчица говорит, что пенье согревает! — пытался вдохновить его дурачок.
— Елчица — девчонка! — отрезал Лука.
— Тантадруй, все говорят, она умная! — укоризненно возразил дурачок.
— Ну, раз тебе так хочется, споем, — уступил Лука.
— Тантадруй, потом, когда я умру? — Радость звучала в сердце Тантадруя.
— Потом, когда ты умрешь, — подтвердил Лука. — А теперь поторапливайся. Сам видишь, поздно. Хотеец рассердится. Ты только в могилу спустись!
— Тантадруй, я иду! — послушно произнес дурачок, сел на край могилы и быстро спрыгнул в нее.
Нагнувшись над ямой, Лука нетерпеливо спросил:
— Ну как? Что там?
— Тантадруй, как здесь тепло! — прозвучал из тьмы полный счастья голос.
— Тепло? — удивился Лука. — И нет ветра?
— Тантадруй, совсем нет.
— Погоди, я погляжу! — сказал Лука. Он спустился в яму, присел и удовлетворенно произнес: — И правда, никакого ветра. Разве я не говорил, — гордо загремел он, — что строить надо книзу, чуть по земле, а потом прямо в землю?
— Прямо в землю! — восторженно вторил Матиц Ровная Дубинка.
— Тантадруй, а теперь уходи, я лягу, — нетерпеливо попросил Луку дурачок. Он опустился на колени и собрался было лечь, но не нашел на что положить голову.
— Матиц, найди камень! — приказал Лука. — Хороший камень!
— Хороший камень! — повиновался Матиц.
Лука укрепил камень в изголовье и вылез из могилы. Спустя несколько мгновений спросил:
— Лег?
— Тантадруй, лег.
— Ну, тогда начнем! — приказал Лука, взял горсть мерзлой земли и бросил в могилу. Русепатацис и Матиц сделали то же самое. Вдруг снизу послышался встревоженный голос:
— Тантадруй, а звонить-то позабыли!
— Верно! — согласился Лука. Обернувшись к Матицу, он распорядился: — Матиц, на колокольню! Во все три, и божорно-босерна!
— Пажорносерна! — послушно кивнул Матиц Ровная Дубинка, повернулся на месте, подбежал к часовне, схватил своими могучими руками веревку и грянул во все три колокола.
Посреди ночи загудели колокола. Непривычные гулкие удары, словно каменные глыбы, катились сверху и падали на площадь. В трактире все смолкло, замерли руки со стаканами на полпути к губам, изумленно раскрылись глаза, в ужасе внимали уши.
— Судный день! — возопил Преподобный Усач.
— Дурак! — крикнул Округличар и по своему обыкновению загнал его под стол. — Пожар!
— Пожар! — авторитетно подтвердил стражмейстер Доминик Тестен и так стремительно вскочил с места, что, не удержавшись на ногах, снова сел.
— Пожар! Пожар! Пожар! — неслось со всех сторон. Люди кинулись из трактира и растерянно заметались по площади в поисках красного петуха. А не обнаружив его, разом побежали к приходской церкви. Впереди храбро выступал стражмейстер, поскольку охрана покоя и порядка входила в его обязанности. Этот свой долг он помнил так хорошо, что в великой спешке позабыл в трактире каску и саблю, но зато теперь, сверкая лысиной, размахивал руками и громко кричал:
— С дороги! Именем закона, с дороги!
Засветились все окна. Из домов выскакивали полураздетые люди, что-то кричали, о чем-то спрашивали. Ответа, разумеется, они не получали и тогда присоединялись к вопящей толпе, катившейся к церкви. А там уже стояли священники в шляпах и длинных пелеринах, словно четыре огромных черных памятника, вокруг них в страхе вертелся пономарь и кричал:
— На кладбище звонят! На кладбище звонят!
— Судный день! Мертвые встают! — в ужасе сипел Преподобный Усач.
— Дурак! — загудел Округличар. — Если ты не успокоишься, я тебя так стукну, что ты и в Судный день не поднимешься!
— Именем закона, мир и тишина! — приказал стражмейстер. — Женщины назад, мужчины вперед! И — марш на кладбище!
Приказ этот был столь решительным и столь мужественным, что на площади остались не только женщины, но и немало мужчин, им подобных. А храбрецы рванулись вперед. С криком неслись они вверх по холму и скоро оказались у часовни.
— Где горит? Что горит?
Увидев Матица, самозабвенно орудовавшего веревками, все встали как вкопанные, а потом кинулись к нему.
— Матиц, где горит?
— Где горит? — испуганно переспросил Матиц Ровная Дубинка.