Солдат показал Алику рукой, чтобы он отошел подальше от вагона, тем самым заставив его внимательней присмотреться к зарешеченным оконцам и увидеть свою ошибку: это не почтовый вагон.
На покрытом инеем оконном стекле вдруг вырисовалась голова. Через минуту на верхней сплошной полке показалось еще несколько лиц. Возможно, что один из этих людей — тот, кто разлучил его с Шевой. Уж не тот ли это, что машет ему рукой, показывает на него, и все на полке теснятся к оконцу, словно желая увидеть человека, тоже виновного в том, что им теперь приходится ехать в вагоне с зарешеченными окнами?
Алик сделал неопределенное движение, что должно было для них означать: он не понимает, что они ему говорят, а для себя: возможно, что он и в самом деле виноват. Конечно, виноват. Если бы он тогда в троллейбусе вел себя, как Шева, тот парень в зеленой шляпе, быть может, никогда больше не смел бы залезать в чужую сумку, поднимать на другого руку.
Стремительный ветер несся навстречу, поднимая высокие столбы снега, предупреждая еще издали, чтобы ему дали дорогу. Алик протянул руки, словно собирался вспрыгнуть на разбушевавшиеся снежные волны.
XXXIV
На четвертые сутки поезд остановился на несколько минут у деревянного домишки с тяжелым колоколом на перроне. Оставив после себя светлое облачко дыма, как бы для того, чтобы обогреть окошки заброшенного вокзальчика Инты, поезд исчез в завьюженной тундре.
Алик знал, что в этот час он здесь уже застанет звездное небо, и все же, войдя в помещение вокзальчика, обратился к одному из сошедших пассажиров, прикуривавшему от керосиновой лампы на окне:
— Неужели теперь в самом деле два часа дня?
— Зато у нас летом круглые сутки солнце.
Коренастый человек в высоких унтах взглянул на Алика как на человека, явно случайно сюда заплутавшего. Можно было ожидать, что он сейчас повторит то, что сказала кондукторша, — так налегке, мол, не едут на север, так едут сюда лишь на две-три недели, в гости. Алик открыл чемодан, вынул кирзовые сапоги, переобулся и надел под пальто меховой жилет. Человек в унтах все еще стоял у окна, и Алик снова обратился к нему:
— Не знаете, когда должен быть автобус из Инты?
— Кто вам сказал, что здесь идут автобусы?
— А как вы добираетесь в Инту? Пятнадцать километров отсюда!
Человек в унтах медленно выпустил дым из ноздрей, снова затянулся и так же медленно ответил:
— Раз вы знаете, что отсюда до Инты пятнадцать километров, как же вы не знаете, что полуторка с дырявым тентом, которую вы называете автобусом, в такую погоду носа не высунет из гаража. Она у нас большая привередница, особенно после дождя или после бурана. Выжидает, пока мороз и пассажиры хорошенько утрамбуют снег. И вообще ехать этим автобусом очень малое удовольствие — тебя всю дорогу бросает, как мяч.
— И как же все-таки добираются туда?
— Как случится. О, слышите?
Снаружи донесся далекий перезвон веселых бубенцов. Сквозь маленький просвет в оттаявшем оконном стекле Алик увидел, как мимо пробежали четыре пары собак, запряженных в низенькую нарту.
— Это у нас пока более надежный автобус. За мной тоже должен прибыть такой автобус, только более скорый. Вы никогда не ездили на оленях? Я вас взял бы с собой, но наш колхоз лежит далеко в стороне от Инты. — Он приподнял чемодан Алика и, опустив его на пол, махнул рукой: — Чепуха, почти ничего не весит. Какое значение имеют для солдата пятнадцать километров! К вечеру будете на месте.
Алик рассмеялся:
— А что у вас сейчас? Не вечер?
Они вышли на перрон.
— Видите, вон, огоньки на горизонте, — показал он Алику, — это светятся терриконики интинских шахт. Нигде не следует сворачивать. Идите прямо и прямо. О, кажется, славный морозец берется. Для вас это лучше — будете меньше вязнуть в снегу и меньше потеть.
Деревянный вокзальчик с керосиновой лампой на окне исчез вдали, и Алик вдруг почувствовал себя так, словно остался один в этой заснеженной пустыне, простершейся под звездным небом. Впервые в жизни он видел над собой такое огромное небо. И звезды здесь совсем не такие, как в Москве, но какие там звезды, вспомнить не мог. Ему запомнились лишь звезды в планетарии. Когда в планетарии начало светать, Шева крепко схватила его за руку — ей почудилось, что она воспаряет в воздух… Почему Шева все-таки не подошла к нему на перроне? Она ведь, наверное, хотела ему что-то сказать. Где она теперь может быть? Дома? Одна? С Борисом?..