На крыльце школы стояли лекарь и штабной офицер.
— Где сейчас третий полк? — спросила у них Тине.
— Третий? — переспросил офицер. — У моста.
Тине так и застыла — давно ушли лекарь с офицером, отзвонили колокола, проехала карета пастора, Тине не уходила.
«Его полк стоит у моста».
Она услышала за спиной голос матери, хотя не сразу признала его.
— Тине, Тине, — испуганно звала мать. Только тут Тине обернулась.
Дело в том, что отец совсем лишился разума, не желал лежать в постели, а заслышав колокольный звон, вообще порывался встать.
Тине вбежала в дом и силой обеими руками заставила отца лечь; он не давался и выкрикивал:
— Молитесь, молитесь, восстанем и помолимся.
— Хорошо, хорошо. — Она не позволяла ему подняться.
— Пусть неверные вознесут молитвы…
— Да, да. — Тине заставила его лечь. Отец, мать, пастор, облачавшийся по другую сторону постели, все они виделись ей словно сквозь туман, и голосов она не воспринимала. «Его полк стоит у моста».
— Читай, читай! — вскричал безумный, приподнявшись на постели, его остекленевшие глаза налились кровью. — Читай, читай! — И он судорожно вцепился в лежащую рядом Библию.
Колокольный звон пересилил гром орудий. На кухне в голос заплакала мадам Бэллинг.
— Вот здесь! — кричал сумасшедший, распаляясь от звона. — Читай, слышишь, читай же, а мы все помолимся.
Тине преклонила колени. Буквы разрастались перед ее глазами во всю страницу, а она читала, читала, сама не понимая о чем.
— «Господи, помилуй нас, на тебя уповаем; будь нашею мышцею с раннего утра и спасением нашим во время тесное».
— Да, да, — кричал больной, выкатив глаза, — молитесь, мы все помолимся, ибо бог всемогущ.
— «И истлеет все небесное воинство… и все воинство их надет, как спадает лист с виноградной лозы и как увядший лист со смоковницы. Ибо упился меч мой на небесах, — вот для суда нисходит он на Едом и на народ, преданный мною заклятию».
— Бог всемогущ, бог всемогущ!
Тине читала не отрываясь, а больной все кричал. Сама она не воспринимала слов пророка, лишенными смысла звуками отдавались в ее ушах слова Библии.
«Его полк стоит у моста».
Отец начал вторить дочери. Теперь читали оба, он даже громче, чем она, будто в экстазе, выкрикивал он одно за другим грозные пророчества Исайи:
— «Меч господа наполнится кровью, утучнеет от тука, от крови агнцев и козлов, от тука с почек овнов; ибо жертва у господа в Восоре и большое заклание в земле Едома…»
Из церкви донеслось пение. Больной как будто начал вслушиваться — он даже понизил голос.
— «Не будет гаснуть ни днем, ни ночью, вечно будет восходить дым ее; будет от рода в род оставаться опустелого, во веки веков никто не пройдет по ней».
Бэллинг мало-помалу погрузился в сон, беспокойные руки перестали двигаться.
Тине склонилась над книгой. Из церкви доносилось пение солдат:
Больной что-то забормотал во сне, но Тине его не слушала; как они громко поют в церкви — те, кому суждено умереть:
…Тине встала. Отец еще спал, а вернувшийся из церкви пастор разоблачался по ту сторону кровати.
Мадам Бэллинг внесла кофе и крендельки.
— Ах, мадам, — ласково сказал пастор, — стоило ли вам утруждать себя в такой день?
После этого он отдал должное и кофе и печенью, сидя в ногах постели и бросая порой умильные взгляды на спящего.
— Поистине благостно возвещать слово божье перед такими слушателями, — сказал он, кивая в сторону церкви.
— Да, господин пастор, — отвечала Тине, даже не слушая, что он говорит.
Тине вынесла вслед за пастором его облачение в дожидавшийся у крыльца возок, но сдвинуться с места пастор все равно не мог — проезд между школой и трактиром сделался невозможен. Экипажи застревали в непролазной грязи, лошади останавливались, дрожа всем телом и ничего не видя из-за дождя. Люди целыми семьями одолевали непогоду — дети, женщины, мужчины, согнувшись, встречали дождь и ветер, от ударов которого немели лица, — и шли вперед, только вперед…