— Здесь их командир. — Голый Грамм проковылял к окну. У него было женское белое тело.
— Так точно, господин обер-лейтенант. — И Ринг промаршировал к окну.
— Он в чине лейтенанта и говорит по-немецки ничуть не хуже нас с вами.
— Это постыдно! Он осмеливается отрицать свое немецкое происхождение, а мы не в силах воздействовать на него. Это постыдно!
В углу под потолком сходятся три линии.
— Вы хорошо меня знаете, надеюсь, вы меня хорошо знаете, господин фельдфебель. — Грамм вытряхнул подштанники и достал из-под подушки яркую пеструю пижаму. Тем временем Ринг усердно ему поддакивал. — Я требую от своих солдат железной дисциплины. Они должны оказывать мне знаки уважения, какие положены командиру. Дело не в моей особе. Я командир! Если бы вы были командиром, а я фельдфебелем, вы должны были бы требовать от меня точно такой же дисциплины. Если бы вы ее не требовали, я счел бы своей обязанностью тактично и деликатно предупредить вас об этом. — После каждой фразы Грамм делал паузу. Тогда Ринг мог говорить, повторять слова Грамма. Ринг мог и не повторять его слов, но он не был идиотом и потому повторял и поддакивал. — Фамилия этого лейтенанта — Кляко. Он лейтенант словацкой армии, армии наших союзников. А между нашей армией и их армией существует не-ко-то-рая разница. Тем хуже для них. Вы ее поймете, когда я скажу, что он разговаривал со мной, словно с каким-нибудь капралом. Вам это понятно?
— Это вообще невозможно понять, господин обер-лейтенант.
— Хорошо. Я лягу. Проследите, чтобы эти кочевники не заняли второй этаж. Вы знаете, что я приготовил его для альпийских стрелков. Они прибудут сюда через три дня, господин фельдфебель! Вам не кажется странным, что в степь посылают альпийских стрелков? Над этим вы не задумывались?
В углу под потолком сходятся три линии.
— А я об этом думаю… Что у вас тут нового?
— Хлебный паек уменьшили вдвое.
— Что? — испуганно переспросил Грамм.
Три прямых сходятся в углу под потолком.
— Что еще?
— Больше ничего.
Ринг забылся, подумав о хлебе. В сорок первом году он был под Москвой. В тот раз, как и сегодня, им уменьшили хлебный паек, а на следующий день большевики перешли в наступление. Рота Грамма понесла тяжелые потери: было убито двадцать человек. Лейтенанта Грамма ранило в ногу под коленом, а уцелевшие солдаты жалели, что он не был двадцать первым.
— Господин фельдфебель Ринг забывает, что он говорит со своим командиром?
Грамм покраснел от гнева. Он встал, сбросил с себя одеяло.
— Больше ничего нового нет, господин обер-лейтенант.
— Можете быть свободным!
— Так точно, господин обер-лейтенант! Я могу быть свободен! — Ринг щелкнул каблуками, а когда командир кивнул, громко произнес: — Хайль Гитлер! — Повернулся и вышел вон.
— Идиот!.. — проворчал Ринг в коридоре, вытащил носовой платок и вытер лоб и шею — в комнате было жарко. Обер-лейтенант Грамм любил тепло и собственные слова, хоть и говорил, что в этой стране он потерял веру в слова. — Идиот, идиот, миллион раз идиот! Тьфу, даже пот прошиб!
В коридоре с каменным полом гулко отдавались шаги Ринга, и его слов никто не слышал.
Призадумавшийся Грамм не ответил на нацистское приветствие Ринга. Он был под Москвой. Тогда вдвое уменьшили дневной паек хлеба, и на следующий день началось русское наступление. Его ранило в ногу. «А что будет теперь? Война все продолжается, скоро пойдет третий год. Сейчас февраль тысяча девятьсот сорок третьего года. Невероятно! Что позволяют себе эти большевики? Пе-ре-стре-лять! Кто позволил им двинуться на Ростов? Кто позволил им наступать на Кавказе? О Сталинграде точно ничего не известно. Шестая армия удерживает город, перерезала Волгу. Но как же так получается? Бои идут к северу от Ростова, под Ворошиловградом и под… тьфу! Эти большевистские названия не выговоришь! Как же так получается? Значит, Сталинград окружен. Невероятно! Окружена Шестая армия! Невероятно! Армия — это двести пятьдесят тысяч человек… «Отче наш, иже еси на небеси…» — сколько же это автомашин? — «да святится имя твое, да приидет царствие твое» — невероятно! — «да будет воля твоя яко на небеси и на земли…» Большевики воображают, будто могут делать, что им вздумается! — «хлеб, да, хлеб наш насущный даждь нам днесь» — половинная норма — «и остави нам долги наши» — расстрелять! — «яко же и мы оставляем должником нашим, не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь».