Заводские рабочие были настроены очень неспокойно. По дороге на завод и обратно говорили о том, что усиливается потогонная система, что в некоторых цехах инженеры определяют с секундомером максимально возможную выработку, чтобы навязать ее остальным рабочим, а лишних рассчитать; что повышают штрафы, вычеты за брак, что порядки на заводе находятся в вопиющем противоречии, если не являются прямым издевательством над социальными законами, которых рабочий класс добился несколько лет назад.
Но многие хоть и ощущали на собственной шкуре усиление эксплуатации, страшась потерять работу, еще усерднее гнули спины, держались в стороне и не принимали никакого участия в разговорах и спорах. Они знали последствия подобных разговоров при царившей на заводе системе шпионажа и боялись пополнить армию безработных.
Чаще всего споры разгорались в бараках пришлых рабочих. Эти люди, по большей части выходцы из словацких деревень, знали нищету и беспомощность малоземельных крестьян, а тут, в гигантском промышленном лабиринте, пили горькую чашу существования рабочих. Поэтому весь мир представлялся им громадным застенком, где бедняка только и знают, что вздергивают на дыбу, колесуют да высасывают до мозга костей.
Их суждениям была присуща расплывчатость, наивность, нечеткость. В спорах эти люди уподоблялись путникам, блуждающим в сплошной мгле. Именно в их среде раскидывали свои сети представители различных политических партий, прививали им свои взгляды, обещали поддержку и привлекали на свою сторону. В конце концов, это было легче легкого — утопающий и за соломинку хватается, лишь бы спасти свою жизнь, как бы горька она ни была.
Павол видел все это: весь этот бессмысленный хаос, роскошество одних за счет других, взаимоистребление и борьбу — и ему было тяжело. Он давно не встречал Кореску и тем чаще вспоминал о нем. В Кореске не было ни сумбура, ни чрезмерного себялюбия: он жил, говорил и работал согласно определенным принципам, стойкий, мужественный и непреклонный, он отчетливо осознавал цель, к которой шел словно в стальных доспехах.
Цель?
Кореска всегда говорил: «Революция!» — однако…
После беседы с Жьярским Павла одолевали, прямо-таки мучили сомнения. Он воспользовался случаем, когда Кореска зашел к рабочим в барак, и рассказал ему про Жьярского.
— Это ты посоветовал им обратиться ко мне?
Кореска отрицательно покачал головой.
— Нет. Не советовал и не писал. Возможно, как-нибудь упомянул среди товарищей о тебе… не помню.
Павол не мог взять этого в толк. Не находил объяснений. Вот Кореска обронил о человеке одно-два слова, а о нем уже знают и здесь, и в Словакии; приходит к тебе совсем незнакомый человек — и уже словно брат родной, знает, как ты живешь, что тебя мучает, о чем ты думаешь, и дружеской рукой как бы направляет: делай так-то и так-то! Невидимыми нитями связаны тысячи людей в одном согласном хоре, не зная друг друга, они единодушны, понимают друг друга с полуслова.
От Корески не укрылось недоумение Павла. Он смотрел куда-то вдаль, словно там, за горизонтом, открывалась перспектива будущего, и сказал:
— Никому я не писал… да и нет надобности… Мы… подтачиваем общество, как моровая язва, и у него нет от нас лекарства. Прежде чем одного из нас схватят, он успеет заразить десятерых…
Павол чувствовал в словах Корески истинную правду. Вот и он, Павол, пробужденный его словами, готов идти и говорить каждому: больше нельзя жить так, как до сих пор, должно наконец произойти такое, что перевернет мир и даст вздохнуть тем, на чьи плечи общество взвалило все тяготы своего существования. Если бы Павла спросили, что должно произойти, он ответил бы одним словом. Но что будет потом, он не знал. Этот вопрос мучил его, найти ответ на него в одиночку он не мог. И пожаловался Кореске:
— Жьярский говорил мне: работай, агитируй! Попробуй скажи нашему мужику, что нужно перевернуть мир. А вдруг мир перевернется так, что крестьянина зажмут с другого конца?
Тогда Кореска начал говорить о завоевании власти пролетариатом, о национализации фабрик и крупных землевладений без выкупа, о многом другом, что Павол уже когда-то слышал или читал в газетах. И оба чувствовали, что звучит это книжно, сухо, что так можно говорить здесь, в Остраве, а не там, откуда приезжают сюда словацкие бедняки.