Она была злая, эта Грохалка, люди боялись ее и все же не могли без нее обойтись. Ведь любовь — единственная даровая отрада в их тяжкой жизни, а от любви рождаются дети.
После отъезда Павла неделя побежала своим чередом: на полях, на унылых делянках работы было по горло. Копали картошку. Тут не пользовались ни плугом, ни машиной: это могли себе позволить в долинах, на тучной равнинной и черной, как смола, земле; а здесь только мотыгой, шаг за шагом, каждую картофелину в отдельности, чтобы ни одной не повредить: год-то долог.
Зуза тоже впряглась в работу. Сперва она понадеялась, что и сама справится, и не позаботилась о помощнице. Но в конце первой недели, вернувшись домой, она даже печи не затопила, хотя вечер был сырой и пал туман, а завалилась в постель. Странное дело: стоило лечь, как она почувствовала, что все члены словно свинцом налиты, все тело ломило; и ни на чем она не могла сосредоточиться: в голове стоял какой-то гул. Страх перед будущим совершенно выбивал ее из колеи.
В воскресенье по дороге из костела к ней забежала Кача Тресконёва.
— Кача… вы уже выкопали картошку?
Скрепя сердце задала она этот вопрос — хотелось обойтись без посторонней помощи.
— Нам всего ничего осталось. А что?
— Пришла бы помочь мне на денек-другой…
Назавтра Кача пришла. Но работы было не на день и не на два.
Зузе было трудно дышать, большой живот мешал ей наклоняться над рядами, мотыга казалась неподъемной. Перед глазами расплывались черные круги, расходясь все шире, от них шумело в голове и отдавало в виски, словно бились о берег волны от брошенного в воду камня. Зуза то и дело останавливалась перевести дух, с трудом разгибала ноющую поясницу, отирала пот со лба, будто снимая липкую паутину обморока. Кача украдкой поглядывала на нее и пыталась уговорить:
— Шла бы ты домой, Зуза да полежала бы, я уж как-нибудь управлюсь…
После чего Зуза тут же опять принималась за работу, будто устыдясь своей слабости, и, вся красная от натуги, возражала:
— Давай уж вместе… с божьей помощью…
И обрывала на полуслове, чтобы не терять времени.
Но в пятницу, в тот самый день, когда Павлу открылась перспектива прекрасного будущего, Зуза почувствовала, что кончить с картошкой ей уже не удастся, хотя и осталось-то всего несколько рядов. Ее пронзила нестерпимая боль в животе, в глазах потемнело, и голова упала на грудь, как увядший цветок.
— Кача!.. — только и успела она крикнуть.
Обернувшись, Кача увидела, что Зуза, оседая на обмякших ногах, падает животом на деревянный черенок мотыги, торчащий из земли. Зуза издала такой душераздирающий крик, что горы окрест содрогнулись, и бессильно повалилась на землю. Сбежались бабы с соседних участков.
— Ну вот, ее и схватило, — вздохнула одна.
А две другие, не долго думая:
— Кача, беги за повитухой!.. Да поживей!
Кача, словно подхваченная ветром, метнулась вниз к дороге. Там она оглянулась — бабы понесли Зузу домой.
Грохалка месила глину с конским навозом и мякиной, когда Кача, запыхавшись, вбежала к ней во двор:
— Бабушка, ради Христа… Зузе плохо!
Бабка, не переставая месить глину, лениво перевела взгляд на Качу.
— Так скоро? А говорили, после уборки картошки…
— На поле упала, — одним духом выпалила Кача. — Ударилась о мотыгу, бедняжка, животом прямо на нее… угодила. Давайте скорей, тетенька!
— Ну, ну, — проворчала Грохалка, при этом глаза у нее были злые-презлые, — сейчас приду… Угораздило же ее, когда я собралась печь мазать!
Кача не стала ждать, повернулась и побежала обратно, все так же с вытаращенными от страха глазами.
Грохалка пошла к колодцу, зачерпнула ведром воды и слегка ополоснула грязные руки. Потом закрыла дверь на засов и поспешила к Зузиной избе.
В избу уже набилось полно баб. Повитуха протиснулась между ними и прикрикнула:
— Оставьте ее в покое, не кричите… Чего сбежались, как на посиделки?
Зуза стонала, глаза ее были закрыты, а лицо в больших коричневых пятнах, искаженное дикой болью, напоминало измятый пергамент. Грохалка, с помощью Агнесы, поправила ей подушку, уложила обессилевшую роженицу как надо и набросилась на женщин:
— Чего стоите? Ни горячей воды, ни корыта… как младенца мыть будем? — Потом добавила: — А ты, Кача… вон отсюда! Ты еще девка…
Качин рот скривился от плача. Она вышла на крыльцо и стала там, прислонясь к деревянному столбу. Тихая и безмолвная отдыхала вокруг земля. Солнце скрылось за серой тучей. От опавших листьев явора, мокрых и гниющих, исходил кислый запах. С гор по долине дул ветер и ластился к ногам Качи, словно кошка. Из избы слышался какой-то шум. Потом вдруг — плач, отчаянный плач и вопль, готовый, кажется, вышибить окна и вырваться наружу. Качу бросило в дрожь. Закрыть бы руками глаза и уши и бежать, бежать куда глаза глядят, — но она стояла как вкопанная, сердце ее замирало от ужаса, а ноги одеревенели.