Бабы провели около нее целую ночь, и каждая старалась помочь, чем могла.
Агнеса побежала за Грохалкой, но той не было ни дома, ни в деревне. Агнеса вернулась ни с чем. Не успела за ней закрыться дверь, как в избу вбежала набожная Кришицова.
— Накрошить и растереть в порошок, — говорила она, запыхавшись, — а порошок нагревать и прикладывать к животу!
Слова Кришицовой вселяли надежду — бабы обступили ее.
— Что это? — выкликнули они в один голос.
— Корень… от Адама!
— От Прахарика?
— От него!
Мартиканиха набросилась на Кришицову:
— Ты в своем уме? Ведь Зуза сгорит, пока ты его накрошишь!
Агнеса не знала, как быть, но все же присоединилась к Мартиканихе. Подбежав к ведру, она стала мочить белые тряпки.
— Надо класть холодное! Она вся горит!
Бабы разделились на два лагеря, из второго возражали:
— Только не холодное.. Теплое! А то у нее кровь свернется!
— И начнется воспаление…
Делали все, что могли. На голову Зузе положили холодные тряпки, на живот теплые. А в углу, в потемках, забытая всеми Кришицова потихоньку крошила волшебный корень…
Обессилев от боли, Зуза в конце концов потеряла сознание.
Под утро у нее открылось сильное кровотечение. Она истекала густой, черной, порченой кровью…
Бабы в отчаянии заламывали руки.
— Что делать?
Никто не знал.
На дворе, над горизонтом, черный покров ночи порвался, и робко забрезжил рассвет, настолько слабый, что и петухи еще не приветствовали его.
В избу вошел Шимон Педрох, спросонья щуря здоровый глаз от желтого света лампы.
У Агнесы возникла мысль:
— Запрягай лошадь… и слетай за доктором!
— Зачем? — удивленно спросил Педрох.
— Плохи дела!
Но тут была одна загвоздка. А где одна, там и вторая. Сначала Шимон усомнился:
— На такой телеге доктор не поедет… Сама подумай!
Да, это обстоятельство упустили из виду. По всей деревне не сыскать повозки, на которой согласился бы ехать доктор. Мартиканиха, прекрасно знавшая, как трудно достается каждый грош, добавила:
— Это влетит в копеечку. Лучше Зузу отвезти туда…
Шимон, мужик в общем-то неглупый, стал в тупик. Неизвестно, что тут предпринять. Но пораскинув мозгами, прикинув, в какую сумму обойдется дорога и визит к доктору, решился.
— Несите перины и подушки, только побыстрей! Я пошел запрягать…
Он выстлал телегу соломой, запряг лошадь и вскоре уже стоял перед Зузиным домом. Зуза лежала в беспамятстве, бледная как полотно, и истекала кровью. Ноги и руки похолодели. Ее закутали в полосатые перины. На телегу уселась жена Шимона и Кача Тресконёва. Остальные смотрели им вслед, пока телега не скрылась за поворотом в предрассветной мгле. Город еще не начал пробуждаться, когда они добрались туда. Они подняли старого врача с постели и осторожно перенесли Зузу в приемную. Она лежала на белом операционном столе без кровинки в лице, без признаков жизни. Изредка из ее чуть приоткрытых губ вырывался болезненный стон, но тело оставалось неподвижным.
Доктор задавал Агнесе вопросы, та отвечала. Потом он осмотрел Зузу, обессилевшую от неимоверных страданий, обследовал открытую, почерневшую от крови рану, откуда вчера вышел мертвый ребенок, и произнес серьезно, с расстановкой:
— Острое заражение крови.
Шимон пошатнулся, словно под ним земля разверзлась. Женщины тихонько ахнули и поднесли уголки передников к глазам. Педроху пришло в голову попытать последнее средство:
— А может… в больницу?
— Поздно…
— А?..
Ему показалось, что он ослышался, что у него слух отказал. Врач повторил:
— Уже поздно.
Он сделал Зузе укол, чтобы они не подумали, что он совсем ничего не предпринял для ее спасения, а потом голосом человека, повидавшего море людских страданий, тихо сказал:
— Езжайте домой… Поаккуратней.
Шаг за шагом, медленно ползла телега назад, погромыхивая на колдобинах. Незачем было погонять серую лошадь, вожжи свободно болтались, раздавался мерный — раз-два, раз-два — перестук подкованных копыт. У Шимона ни кровинки в лице. Кача и Агнеса плакали, всхлипывая потихоньку, вытирая нос рукавом. Время от времени они со страхом посматривали на груду голубых в полоску перин, в которых бессильно моталась с боку на бок Зузина голова. Словно мелкие, легкие волны поигрывали утопленником. На середине пути, как раз перед черным распятием, Агнеса тронула мужа за плечо: