Вот это и было удивительно: люди без звука приняли все как нечто само собой разумеющееся. Зато староста Ширанец после смерти Зузы воспрял духом и частенько теперь бывал в необычно веселом расположении. А когда собутыльники, с которыми он часто кутил в трактире Магата, спрашивали у него о причинах такой перемены, он отвечал:
— Э, пустяки, друзья, просто у меня как-то отлегло от сердца.
Этот ответ никому ничего не объяснял.
Только Павол, как ни противился, как ни старался перебороть себя, не мог избавиться от неприятного ощущения. Уже давно его томила смутная догадка, что на черствой душе Ширанца лежит какой-то грех, который гложет и преследует его, не давая покоя. И только теперь, после смерти Зузы, староста наконец вздохнул свободно. Павол старался избегать этих мыслей, как избегал и встреч с мерзким, насквозь лживым старостой. Однако прошло немало времени, прежде чем Павлу удалось подавить в себе это неприятное ощущение и забыть о нем.
А время летело, как испуганный конь. Приближалась зима. По утрам люди вставали позднее, так как дел особых не было; только кое-где раздавался равномерный стук цепов: на гумнах домолачивали последний овес. Косогоры поседели от инея, а когда немощное солнце вскарабкивалось на черные вершины, иней таял, на траве и на голых ветках ясеней повисали сверкающие алмазные капли. В поле, нахохлившись, сидели продрогшие куропатки, в лесу сипло каркали вороны. День ото дня постепенно все замирало, и в воздухе, разорванном колючими ветрами, носилось зловещее предвестие. Только дети радовались первому снегу. Взрослые боялись его.
В конце ноября, через месяц после смерти Зузы, Павол вернулся из Витковиц домой, швырнул в угол пустой мешок и сказал:
— Сегодня последний раз…
Отец вздрогнул. Не сразу понял.
— Что… последний?
— Последний раз был на работе. Больше не пойду. Уволили.
У старика внутри что-то оборвалось. Надежда, что теперь Павол будет приносить заработок домой, исчезла, как слизанный солнцем иней на дереве. Мать зашевелилась на печке и непонимающе спросила:
— И тебя уволили?
— И меня.
Дом словно погрузился в глубокий траур. Сами собой прекратились разговоры: все ходили, как чужие; и, если кто-нибудь ронял слово, остальные с удивлением глядели на смельчака, у которого хватило отваги нарушить мертвое оцепенение. Долго не могли они стряхнуть с себя паутину гнетущего молчания. А стряхнуть ее пришлось, когда узнали, что они не одиноки в своем несчастье.
В деревне было немало домов, над которыми вдруг грянул гром. А черная туча суровой зимы без работы, туча, которая висела над всем краем, сулила новые грозы. Кубалик, старый и опытный рабочий, пришел раз из Витковиц домой и обратно уже не вернулся. Приходили и другие — односельчане и жители окрестных деревень — и тоже оставались дома. А те, что иногда подрабатывали в городе на лесопильном заводе, даже не ходили просить работы.
— Лесному промыслу пришел конец, — говорили они, слоняясь от одной избы к другой, не высовывая и носа из деревни.
Мужики победнее, которые зимой обычно подрабатывали в долинах на перевозке леса, шмыгали носом и растерянно повторяли:
— И верно: конец… Зачем нам теперь лошади?
Мартикан, который никогда слова лишнего не проронит, сказал однажды, отчеканивая каждое слово:
— Конец света грядет, други. Или что-то произойдет… Люди хотят жить, а это не жизнь. Господский пир, на котором мы только кости гложем.
Немного сказал, но в каждом слове была правда. Почва колебалась у них под ногами, они не знали, куда девать праздные руки, в какую сторону обратиться: везде пустота и неопределенность, люди же искали в этом мире чего-то постоянного, надежной опоры, такого места, где каждый день приносил бы верный кусок хлеба. Ведь во всей деревне не было ни одного достаточно обеспеченного хозяина, за исключением фарара, Магата и еще немногих. Только Шамай еще держался: кроме участка земли, у него было место на государственной службе. И тот, кто вспоминал о нем, ревниво скрывал это от других, говоря себе: «Пойду в город, попрошу начальника станции, чтобы взял меня на службу! Будет верный кусок хлеба!»
Однако, прежде чем кто-либо успел осуществить это детски-наивное намерение, по деревне разнеслась весть: