— Шамая уволили с железной дороги!
Известие, как ураган, подняло на ноги всю деревню. К Шамаю тотчас же набился полон дом людей: просмоленные мужики с натруженными руками, угловатые, сгорбившиеся, похожие на вопросительные знаки, которым суждено было дожить до крушения своих последних иллюзий.
— Как же это, Адам? — спрашивали они хмурого Шамая. — Ведь государственная служба — дело надежное!
— Как видите, — отвечал он.
— Ну?
Они не понимали, и Шамаю пришлось растолковать:
— Последнее время мы работали только по договору. Платят гроши… и держат, только пока ты нужен. И в любое время могут выгнать с работы. Вот меня и выгнали.
— И без причины?
— Без причины.
Но потом все же вспомнил одну:
— Сказали, что приходится экономить. Нужно, мол, пятерых договорных уволить, чтобы хватило на жалованье главному управляющему. А тем, что остались, придется еще больше гнуть спину, чтобы выполнить еще и нашу работу. Экономят на бедных.
— Совсем как на фабриках, — заметил Кубалик.
И Шамай подтвердил:
— Да, то же самое. Ведь… господа всюду одинаковы.
Это происшествие тронуло не только тех, кто тайком готовился идти в город к начальнику станции. Оно и остальных всерьез выбило из колеи. Если прежде можно было сказать: «Хорошо Шамаю, у него есть верный заработок!» — то теперь оказалось, что все не так, и это пугало. Особенно больно было от сознания, что в этом мире для бедняков нет ничего надежного, что они оказались игрушками в руках какого-то взбесившегося безумца, который помыкает ими по своему произволу. Больно оттого, что в этом мире для бедняков постоянной была только страшная неопределенность.
Приближалась суровая зима. Крестьян пугали и приводили в отчаяние окладные листы, они гнали их в город, к дверям банков, а там уже толпились, ругаясь и кляня свою судьбу, городские ремесленники.
— На кого же, скажите, нам работать, — говорили они мужикам, дрожащим от холода в домотканых штанах, — на кого, если вы сами идете за ссудой?
Один махнул рукой, сплюнул так, будто плевал в лицо несправедливой судьбе, и со злостью сказал:
— Лучше всего закрыть совсем эту лавочку… и айда по свету!
С ним согласились. Мужики и подавно не знали, что делать.
— По свету… — Они нерешительно качали головой. — Кто его знает. Опять же дротары у нас говорили, что и там худо. Повсюду, говорят, большая нужда. Многие решили остаться дома.
— А бабы, — добавил один из мужиков, — у которых мужья во Франции или в Америке, давно не получают от них денег. Им там тоже туго приходится.
Доктор Гавлас прекрасно знал все это. Он, как врач, держал руку на пульсе края, жизнь которого лежала перед ним, как на ладони. Он давно знал, что не визжат больше лесопилки в долинах, что не покрикивают в черных лесах возчики, что рабочие возвращаются из Витковиц и уже не едут туда снова, что мужики гонят на продажу последнюю скотину из хлева и выпрашивают в банках ссуду под земельный участок; знал, что дротары и зимой сидят дома, так как теперь нет никакого смысла рвать подметки, шатаясь по свету. Он знал все — но врач из него был плохой. Причину всех бед и несчастий он видел только в алкоголизме и потому ставил перед собой единственную цель: бороться с ним. Редко когда в его газете появлялась статья, которая не отдавала бы спиртным. Но это была борьба не с прямым, а с косвенным виновником.
Правда, однажды редактор Фойтик, хоть и с большим опозданием, перепечатал в «Вестнике» из другой газеты следующую корреспонденцию:
Крах банка «Banque Commerciale de Prague» нанес большой ущерб нашим согражданам. Он затронул интересы девятисот мелких вкладчиков — чехов и словаков, ударил прямо по бедным промышленным и сельскохозяйственным рабочим, которые из-за банкротства Коммерческого банка лишились всех своих сбережений, накопленных тяжелым многолетним трудом. Название банка ввело их в заблуждение. Они считали его филиалом одного из чехословацких банков, чему способствовало также и то обстоятельство, что персонал банка состоял из чехов. Само собой разумеется, банкротство вызвало возмущение у пострадавших, а у всех граждан — недоверие к подобного рода предприятиям, так как оно является уже четвертым по счету: Земельный банк, «Богемия», «Paris — Prague» и теперь — «Banque Commerciale». После этого развитие чехословацкого банкового дела приостановится на длительное время. Злонамеренные лица сеют еще большее недоверие».
Немногие из читателей «Вестника» обратили внимание на это сообщение. Оно не заставило особенно задуматься даже Павла, Юро, Мартикана, Шамая, которым газеты попадали в руки чаще, чем другим. Они прочитали, согласились в том, что это свинство, обругали банки за подобные грабежи и отложили газету. И может быть, никогда бы не вернулись к этому сообщению, если бы жизнь своим тяжелым кулаком не нанесла им удар прямо в лицо.