Однажды, когда косогоры и крытые дранкой избы уже засыпало снегом, когда ветер гнул деревья и они гудели, как церковные органы, из Франции неожиданно приехал муж Гаталки.
Он отправился туда три года назад и теперь вернулся. Вернулся исхудалый, оборванный, без сбережений, с парой тяжелых башмаков и грязным бельем в мешке, с болью и гневом в сердце. И снова всколыхнулась вся деревня, от одной избы к другой полетели, словно вороны, мрачные слухи, люди собирались потолковать и жадно ловили каждое слово Гаталы о том, как невыносимо тяжело стало теперь жить на свете.
Гатала рассказывал с болью, словно резал по-живому:
— Вы же видели, как было дело: пришел агент в деревню, и мы подписали контракт. Тогда мы ничего не знали, во французском контракте не поняли ни слова, — но ведь там стояли печати наших властей; не станут же они продавать нас на бойню, как баранов, — думали мы. И все-таки нас продали!
— Продали? — вырвалось у некоторых.
— А как же? Иначе это не назовешь. Привезли к французской границе, и там нас разобрали агенты французских фабрикантов. А тех, за кем агенты не явились, жандармы отвезли на место под конвоем. Потому что мы уже не были свободными людьми. Мы стали… товаром. Я попал на угольные шахты в Па-де-Кале. Там уже было несколько тысяч словаков, главным образом из Липтова. От них мы и узнали, в какую попались ловушку и что это за контракт. Оказалось, мы обязаны были три года работать в шахте за два франка пятьдесят сантимов в час и, если нужно, по двенадцать часов в день. И это без еды и жилья: за койку в бараке с нас удерживали из жалованья.
— А почему вы не пошли работать в другое место? — спросили его.
Гатала горько усмехнулся.
— И об этом господа позаботились. В контракте было оговорено, что без разрешения хозяина никто не имеет права оставить рабочее место, что это, мол, карается законом. Ну, а мы же подписали контракт.
— Прямо… рабы, — вздыхали вокруг.
— Товарищи, которые уже давно во Франции, рассказали нам немало всяких историй о тех, кто не выдерживал и убегал за море или на родину — без денег, без паспорта, безо всего. Мало кому повезло, чаще всего они попадались, их арестовывали и все-таки заставляли отработать весь срок. К нам приставили шпиков, те подслушивали каждое наше слово. Очень боялись бунтовщиков. Как-то раз задержали одного нашего земляка за участие в демонстрации, а когда узнали, что он иностранец, выслали за границу. И с каждым мало-мальски сознательным рабочим так поступают, потому что у них и от своих-то голова кругом идет.
Пока Гатала рассказывал, комната наполнилась дымом. Голубоватыми облачками он плавал под потолком, унося с собой вести из дальних стран, из мира несправедливостей и горя. До сих пор все, кому не давали покоя праздные руки, лелеяли одну мысль: продать здесь все и отправиться по свету — пусть даже за моря и океаны — за новым счастьем! А сегодня не только Павол, Юро, Кубалик и Шамай, но каждый, кто уже давно сидит без работы, был до глубины души потрясен рассказом Гаталы, в котором, по всему видно, можно верить каждому слову. Все поняли, что не имеет смысла бродить по свету, как бы он ни был широк, что бегство не приведет к счастью, что и во Франции, Аргентине, Канаде все та же кабала и та же нужда… Невольно им пришли на ум слова Мартикана: «Конец света грядет, други. Или что-то произойдет…»
— Многие из наших, — продолжал Гатала, — думали: «Продержимся как-нибудь эти три года, а потом освободимся от всяких контрактов. Будем работать наравне с французами — за шесть франков в час». Как бы не так! Господа-то похитрее их. Им просто не продлили право на жительство — паспорт или еще какую-то чертовщину, — и они должны были вернуться в Чехословакию. За вами, говорят, придут агенты с контрактом, и вы подпишете по два франка в час…
Хотя вечера уже были длинные, за такой беседой время пролетало быстрее птицы, и, как птица, вечер махал своими черными крыльями. В первый же вечер Кришица, долговязое, тощее тело которого, казалось, громче всех кричало о нужде, спросил Гаталу:
— Но ты скопил сколько-нибудь? Ведь за три года…
Гатала отрицательно покачал головой:
— Ровно столько, сколько я когда-то послал домой. Остальное у меня отняли…