Видно было, что Кришица коснулся самого больного вопроса.
— Кто отнял?
— Банк. Наш собственный банк. Лопнул… и кончено.
Гатале не хотелось распространяться на эту тему: слишком свежа была рана. Так люди ничего толком и не узнали, слушали только, как Гатала проклинал все банки и клялся всеми святыми никогда в жизни не класть туда денег, хотя бы у него был целый миллион. Позже он поделился с Павлом:
— Страшно это было, братец. Представь себе, столько лет мы надрывались на работе, не ели досыта, не пили, все под землей рылись, чтобы принести домой какой-нибудь грош… а такой вот банк, в котором сплошь воры да спекулянты, порастрясет твои соленые от пота и крови гроши — и лопнет. Не только я потерял все. Один чех из-за этого повесился.
— Повесился?
— Спятил и повесился. Они, чехи, как-то менее выносливы, чем мы.
Павол прекрасно понимал, что пришлось вынести такому вот Гатале.
На свете нет предела несправедливости одних и страданиям и отчаянию других. Дело было как раз накануне рождества. Ударили жестокие морозы. В лесу на обвисших ветках елей, как на усах возчиков, искрился иней. Скованное морозом шоссе звенело под копытами лошадей, и ветер разносил этот звук от Польши вниз по долине. Избенки как будто осели еще больше, притаились, словно боялись шевельнуться в этом царстве стужи и буранов. Из-за морозов прекратилось всякое движение, и деревня замерла в немом ожидании. Чего еще можно было ждать? Прихода Спасителя, в честь которого школа сотрясалась от детских колядок? А может быть, ждали иного Спасителя, которому нет места в фальшивом блеске сельских алтарей, но который воцарился бы в сердцах людей и возвестил им о грядущей радости жизни на земле? Или замершая деревня просто-напросто притихла в ожидании удара — бог весть откуда?
В деревне еще не оправились от тяжелого впечатления, которое произвело на всех возвращение Гаталы, не улеглись еще пересуды насчет жестокости и фальши сильных мира сего, как на головы мужиков обрушился новый страшный удар. Вот и получилось, что не одного Гаталу постигла беда.
Однажды, перед самым рождеством, адвокат Гавлас схватил телефонную трубку и, почти не дожидаясь, пока его соединят, крикнул:
— Это правда?
Через минуту ему ответили из районного управления:
— Правда.
Он бросил трубку и выбежал из дому, совершенно не зная, впрочем, куда и к кому обратиться. На площади уже собирались группками люди и о чем-то оживленно спорили; издали было трудно разобрать слова, видно было только, как они взволнованно жестикулировали. Выходили на улицу лавочники, перекликаясь друг с другом; ремесленники в синих или зеленых фартуках толпились перед мастерскими, не скрывая тревоги. По площади шел старый, сгорбленный мужик в крпцах и белой суконной галене, на которую из-под войлочной шляпы падали длинные сальные космы желто-седых волос. Удивленный неожиданным всеобщим волнением и переполохом, он остановился возле какой-то группы и, дотронувшись в знак приветствия до шляпы, спросил, что случилось.
— Кредитный банк объявил себя банкротом, дядя, — ответили ему.
Заметив, что он не понял, объяснили:
— Банк Розенцвейга лопнул… Ясно?
Но у старого Шванцара, ободранного мужика из горной деревушки, голова варила плохо.
Новость не произвела на него никакого впечатления, и он никак не мог взять в толк, из-за чего в городе такой переполох. Всю свою жизнь он провел среди холмов, лесов и пастбищ, в нужде держался божьих заповедей, денег у него не было, и поэтому он не носил их в банк и не получал оттуда кредитов; у него на ремне было довольно дырочек, и он то распускал его, то стягивал, в зависимости от того, какой выдавался год. Так что могут лопнуть хоть все банки мира — старый Шванцар бровью не поведет.
Но не все были такими, как старый Шванцар.
И не только город был выведен из равновесия.
Еще больше были напуганы в деревнях. Повсюду знали филиал жилинского кредитного банка, который все называли «банком Розенцвейга» то ли потому, что он стоял неподалеку от трактира Розенцвейга, то ли потому, что в банке всем заправлял адвокат Розенцвейг. Этот банк был известен небогатым хозяевам, которые до смешного мизерными суммами носили туда свои гроши, боясь потратить их дома, он был известен и женам дротаров и бродячих ремесленников, которые отдали в банк медяки, добытые кровью и потом их мужей. Но лучше всего его знали те, у кого сроду не было лишнего и кто робко приближался к дверям банка, чтобы попросить ссуду под залог лучших участков своей земли. Кому какое дело, что жадные лапы денежных пиратов протянулись ко всем деревням края, что они вольны распоряжаться жизнью и смертью бедных хозяев? Что за важность, если непомерно высокие ссудные проценты поглощают последнее, что у них было? И от избы к избе взволнованно понеслось: