— Что вы все с ума посходили? Нешто они не знают, у кого какая скотина? Ведь с ними ходит староста!
Это была сущая правда. Кто-то вздохнул:
— Еще, глядишь, и оштрафуют…
У тех, кто поддался общему настроению и тоже бросился было уводить скотину, опустились руки:
— Как же так… что делать?
Никто не знал.
А судебные исполнители продвигались к центру деревни, подобно раскаленной лаве, которую напустило на людей злое, всесильное, безжалостное божество. Они оставляли после себя яростные проклятия мужиков, заломленные руки женщин и плач испуганных детей. Толпа взбудораженных баб, следовавшая по пятам за судебными исполнителями, все росла и росла. К ней пристали и мужики во главе с Гаталой — те, кому дома уже нечего было защищать.
Все свернули с шоссе, двинулись вверх по обочине и остановились перед домом Гущавы. И тут Гущава отважился на поступок, граничивший с безумием, которого от него никто не ожидал.
Он приготовился встретить их в дверях конюшни, широко расставив немощные ноги и заслонив перекошенный дверной проем своим тощим телом, которое, казалось, так и распирало от гнева.
От толпы отделился невысокий, коренастый судебный исполнитель в коротком полушубке, и за ним тонкий, гибкий и юркий еврейчик с плутоватыми глазками.
— Нуте-с, показывайте нам свою лошадь, — как можно более мирно сказал судебный исполнитель. Он был хорошо информирован старостой Ширанцем.
— Нет у меня никакой лошади! — взревел Гущава и еще больше раздался во всю ширь проема. А Гущавиха, кашляя и колыхаясь от рыданий, как пушинка, хватала чиновника за руки и умоляла:
— Сжальтесь над нами!..
Судебный исполнитель повернулся к толпе, где стоял и староста, и отрывисто спросил:
— Есть у него лошадь?
— Есть!..
Тогда он переменил тон и скомандовал:
— Пропустите меня в конюшню, а не то…
Он решительно подошел к Гущаве, твердо глядя ему в глаза. А плюгавенький Краус, помощник адвоката Розенцвейга, из-за спины чиновника кричал на Гущаву испуганным голоском:
— На это существует закон! Вы за это можете…
Ему не суждено было договорить. Гущава, которого судебный исполнитель оттеснил в конюшню, судорожно обхватил его вокруг пояса, приподнял и с отчаянной силой, которой в нем никто не предполагал, вышвырнул вон из конюшни. Тот полетел прямиком на Крауса и увлек его за собой на землю. Все так и ахнули.
Люди, обомлев от изумления, приросли к месту. Никто не произнес ни слова. Лишь в задних рядах один хлопнул в ладоши и воскликнул: «Вот здорово!»
Судебный исполнитель живо поднялся на ноги и, изрыгая проклятия, ринулся к входу в конюшню. И хотя все свершилось в доли секунды, добежать он не успел. Из конюшни показалась лошадь. Но не прекрасная, благородная голова с мудрыми глазами, а мощный конский круп.
— Иди, забирай лошадь! — исступленно заорал Гущава, щекоча кобылу под ребрами. Она стала брыкаться, высоко вскидывая тяжелый круп, грозя выломать дверную раму. А Гущава вне себя продолжал кричать:
— Ну, иди, бери лошадь!
У людей кровь застыла в жилах, в первый момент все оцепенели при виде этого неожиданного зрелища. А слегка опомнившись, разразились аплодисментами, одобрительными возгласами, криками, не могли устоять на месте и подпрыгивали; гнев их как рукой сняло — накал его был так велик, что он лопнул, будто натянутая струна, и на смену ему пришло безудержное веселье. Лошадь в дверях яростно брыкалась, а они приветствовали этот своеобразный символ протеста, приветствовали поведение Гущавы:
— Молодец, Циприан… здорово-о-о!..
Волна протеста не спадала, напротив — с каждым ударом копыт вздымались новые валы, сотрясая все вокруг подобно разбушевавшейся морской стихии. Но это ликование было вызвано не только поступком Гущавы. Накатила необузданная, безрассудная радость, как если бы тут вершился суд за обиды, беззаконие и муки, которые они приняли. Словно донимавший их бич попал в другие руки и обернулся против их притеснителей. У них не было времени осознать, что Гущава уже давно на грани безумия, что он просто дал выход своему безмерному отчаянию.
— Пропустите меня в конюшню! — сделал последнюю попытку судебный исполнитель. Но в ответ из конюшни раздался лишь сатанинский смех и исступленный крик Гущавы: «Ну, иди сюда, вот же она… бери!» В воздухе взорвался дружный возглас общего ликования, а из толпы ехидно посоветовали: