Но однажды ночью метель вдруг улеглась, и, когда утром люди отвалили от дверей снег и вышли на улицу, их встретило солнце и ясное небо. Лопаты сами просились в руки, и люди, весело перекликаясь от дома к дому, стали разгребать снег, легкий, искристый и чистый, расчищая всем миром узкие тропки. Вскоре вся деревня покрылась ими, словно сетью паутины или кровеносных сосудов, идущих к главной артерии — к шоссе, где снова зазвенели колокольчики проезжих телег.
— Пойду-ка отгребу снег от Зузиной избы, — решил Павол и взял в руки тяжелую лопату, — а то, глядишь, наступит оттепель и натечет в погреб.
— Кому это теперь нужно? Ведь нет никого… — заметила мать. — Ну, да уж ступай, ступай…
Снежная пыль летела из-под Павловой лопаты. Перед ним росла снежная куча. Он думал над словами матери. Она права: изба долгие месяцы стоит пустая, мертвая, и люди спешат пройти мимо этого дома смерти. Все ушло… безвозвратно… навсегда, словно сон после того, как очнешься поутру и протрешь глаза. А может… может, было бы лучше, если бы ветер сорвал крышу, если бы балки сгнили от плесени и дождей, а ливни подмыли фундамент и залили погреб. Тогда рухнул бы этот склеп, где погребен прекраснейший сон Павла. Был — и нет. Был сон — а теперь только суровая действительность, тяжелая жизнь. И если хочешь победить в этой жизни, нельзя позволять давним снам связывать тебе руки.
Павол отшвыривал снег все энергичнее, все быстрее, словно торопился куда-то, как будто хотел разбросать не только снег, но и землю, обнажить, подрыть фундамент и все похоронить в глубокой яме.
Он и не заметил, как за его спиной остановился человек. Темная, немного поношенная одежда, на голове шляпа, на руке тяжелое зимнее пальто. В другой руке небольшой чемодан.
Незнакомец откашлялся, чтобы обратить на себя внимание.
Павол оглянулся — и отпрянул, как от удара.
Он задрожал от ужаса и не мог вымолвить ни слова. Широко открытым ртом ловил воздух, хотел крикнуть — но нет, это был не призрак!
Перед ним стоял Марек Цудрак.
Стоял с поникшей головой, и по грустным, потухшим глазам его было видно, что ему все уже известно. Он подошел к Павлу и сказал:
— Я все знаю, Павол. Встретил в городе старого Шванцара, и он мне рассказал. И о том, как ты заботишься… Спасибо тебе, Павол.
А Павол, все не дыша, с ужасом смотрел на Марека и никак не мог увязать действительность с тем страшным заблуждением, в котором пребывали до сих пор он сам и вся деревня. Цудрак скривился в печальной усмешке и продолжал:
— Как видишь… не помер я, живу. Хотя… — Он поставил чемоданчик на землю, подошел к толстому сосновому бревну, смел с него снег, бросил пальто и сел. И только после этого договорил: — …хотя лучше бы мне и не жить.
Павол стоял перед ним, опершись на лопату, и все еще не мог прийти в себя.
— Но как же так… Откуда они взяли, что ты умер?
— Вот… Мне и самому охота узнать…
С минуту было так тихо, что можно было услышать, как кошка пробирается по снегу. И вдруг в голове Павла прояснилось, как бывает, когда выберешься из чащи леса на солнечную просеку. Он словно заглянул за кулисы происходящего, и для него все встало на свои места. Павол выпрямился, набрал в легкие воздух и с шумом выдохнул его.
— Ах, свинья… И все из-за этого леса!..
Цудрак вопросительно посмотрел на него, и Павол объяснил:
— Помнишь Магата… скупщика леса. Он такое с людьми вытворял, что страшно подумать. Обманывал, мошенничал, обкрадывал, подделывал бумаги… словом, все, что хочешь. Как пастух с овцами. А староста — его овчарка. Он загонял для него жертвы в ловушку.
— Староста Ширанец?
— Да. Люди к нему шли за советом, и он всегда соблюдал интересы Магата. Когда подходило время платить налоги, он слал людей к нему. Магат нет-нет да и одалживал деньги, но гораздо охотнее покупал лес и под него давал задаток — как раз на налоги. А уж остальное приходилось требовать через суд. То же самое и с Зузой проделали. Вот как было дело…
— А разве Зуза продала лес? — вырвалось у Цудрака. — Как же так… без моего ведома!
Но Павол, которому наконец все стало ясно, продолжал свой рассказ, с легкостью делая из известных ему фактов и событий выводы, которые прежде были скрыты от него, а теперь после возвращения Цудрака сами собой напрашивались.