— И все-таки я должен. Я должен отомстить обоим и одного из них убить. Чтобы успокоить душу. Не будет мне жизни, если я не разочтусь с ними за их гнусную подлость, не отговаривай меня!
Все это время он жил только мыслями о мщении, раздавленный своим горем.
Он ездил в город и возвращался ночью или на другой день, мало ел и много пил. А когда напивался, бил стаканы и платил за них, швыряя деньги, как отчаявшийся человек, которому теперь все нипочем. Иногда он в бешенстве рвал в мелкие клочья банковые билеты, чтобы и следа не осталось от того, что предназначалось для более счастливой жизни. После он возвращался в черную избу Гущавы, где теперь жил, подавленный, пришибленный, голос его дрожал от непролитых слез. Он становился тихим, как вода в широкой заводи.
— Что ж ты для этого столько лет надрывался?
— Не для этого, — ответил он, уставясь на Павла мутными глазами, — не для этого, потому так и делаю. В Аргентине жил хуже собаки, чтобы нам с Зузой стало полегче, и вот что из этого вышло! На что мне теперь эти деньги? У меня их почти восемь тысяч. На́, хочешь? Возьми… Уплатишь долги, и лошадь у тебя останется, и еще кое-что. Хочешь? А не то я их пропью, разорву, спалю! — выкрикивал он и комкал банковые билеты в растрескавшейся ладони. — Спалю… или черт знает что сделаю…
Горе било из него ключом.
Потом он вскочил из-за стола и схватил Павла за руку:
— Пойдем, Павол, пойдем, выпьем сегодня вместе. Мы вместе еще никогда не пили! Пойдем выпьем… к Магату!
И Павол пошел, пошел потому, что у него было какое-то предчувствие. «Как бы Марек сегодня чего не выкинул», — подумал он и зашагал с ним в центр деревни, к трактиру Магата.
Марек звал каждого, кого встречал по дороге:
— Идемте с нами, друзья, я ведь из Америки вернулся, а мы еще не отметили этого как следует, по-нашему!
К Магату пришли целой оравой. Магат, уже давно вышедший из тюрьмы, в первый момент перепугался. Его удивил неожиданный приход гостей, которых он никогда у себя не видел, особенно не по душе ему был приход Цудрака. Но Марек, словно не замечая его изумления, весело распоряжался:
— Садитесь, братцы, садитесь! И выпьем… пусть сосед подработает! Налейте-ка всем по стаканчику можжевеловой… а потом несколько литров вина.
Входили все новые посетители, и Марек угощал всех:
— Пейте, люди добрые, не бойтесь ничего, пейте! Я за все плачу.
Магат решил, что Цудрак немножко под мухой и потому так разошелся. Несколько успокоившись, он начал усердно наполнять пустые бутылки. И даже отважился заметить:
— Пейте, у меня вино лучшее в округе.
— Налейте себе все, — опять закричал Марек на весь трактир, — и выпейте за меня! Выпейте за меня, за что хотите!
Кое-кто с трудом поднялся из-за стола, другие остались сидеть. Все кричали:
— За твое здоровье, Марек! За то, что воротился здоровый…
Лицо Марека скривилось в печальной усмешке, словно он хотел поблагодарить за такой тост. И у многих этот тост стал колом в горле. Потом Цудрак снова наполнил один стакан, налил второй и сказал:
— А теперь выпьем с трактирщиком. Идите, Магат, выпейте, уважьте меня!
Трактирщик почуял что-то неладное. Словно крадучись, подошел он к столу, взял стакан и долго не мог произнести ни слова. Потом чуть слышно проронил:
— А за что… выпьем?
У Марека в глазах одновременно блеснули и радость и боль.
— Выпейте за мое… счастье!
Магат с опаской звякнул о стакан Цудрака, тихонько прошептал: «За твое…», а слово «счастье» в ужасе проглотил. Залил его вином. Все вдруг притихли и уставились на Марека. Ждали, что будет дальше. В глазах Марека играли огоньки злобы и злорадства, но он только заметил:
— Плохо вы выпили… видать, не хотите мне счастья!
Потом отвернулся от трактирщика и больше на него не взглянул.
— Пойте, братцы, а то окоченеть можно!
Кто-то затянул:
Но кончить не успел. Остальные закричали:
— Замолчи! Ведь это свадебная!
— И пусть свадебная! — старался перекричать всех Цудрак. — Хоть бы и похоронная! Все одно. Только пойте, друзья, и пейте побольше!
Пели одну песню за другой и пили. Трактир сотрясался, окна в нем дрожали от криков, шума, уююканья и песен, раздававшихся на всю деревню. Мужикам, которые выросли и прожили жизнь на картошке, вино сразу ударило в голову; волосы мокрыми спутанными прядями прилипали ко лбу. Педрох, совсем потеряв голову, выскочил на середину избы и начал безбожно кривляться, пытаясь изобразить какой-то танец. Шамай тоже вышел и в своем громадном кожухе выглядел рядом с ним как медведь. Все покатывались со смеху.