— Братцы! Я ведь еще не рассказал вам о своей жизни за морем… а надо рассказать. Вы знаете, что я уехал туда, потому что здесь жить было не на что. Оставил я Зузу в старой лачуге и полоску земли… И уехал. Думал, вот подработаю немного, ворочусь домой и заплачу долги, чтобы ей ничего не пришлось продавать. Работал я — видит бог, — как каторжный… На фермах, в лесах, в городах… И жил хуже собаки. Приходилось веревкой подвязываться, чтобы лохмотья с меня не падали, все эти годы не видал нормальной постели… спал под открытым небом, а зимой где придется, в конуре какой-нибудь. Как же я мог написать Зузе про такое… а врать не хотел. Все надеялся: продержится она как-нибудь, а я тут подработаю — вернусь, все заплачу и заживем. Неужто я мог подумать, что такое случится? Что среди вас найдутся кровопийцы, которые задумают у нее все отнять и, воспользовавшись тем, что я давно ей не пишу, наговорят ей, будто я умер, для того, чтобы Зуза считалась единственной хозяйкой нашего добра. Мог ли я знать, что найдутся негодяи, которые таким гнусным способом вынудят ее продать лес и потом даже не заплатят за него? Мог ли я знать?
Вопрос повис в густом дыму. Все растерялись. Один Магат все понял и трясся как осиновый лист. Он бы с радостью убежал, но для этого не было ни сил, ни возможности. А Марек обвел взглядом всех присутствующих, указал пальцем на дрожащего трактирщика и закричал:
— Вот этот зверюга… этот кровопийца! Он купил у Зузы лес и не заплатил. Дал только на налоги — остальное зажал и не выплатил. Видите, как он трясется? Как боится за свою ненасытную глотку? И вы видели, что у него хватило совести и сегодня насчитать мне пятьсот крон, хотя этот скряга прекрасно знает, что не я его, а он мой должник!
Мужики зашумели, подскочили ближе, а Павол встал за спиной Марека, чтобы вовремя остановить его от необдуманного шага. Магат задрожал еще больше, пригвожденный к месту яростным взглядом Цудрака.
В наступившей тишине Павол сказал:
— Брось, Марек! Не пачкайся!
Марек покачал головой и ответил:
— Не бойтесь, братцы! И ты не бойся, ворюга. Таких вонючих паразитов я не убиваю, я им плачу!
С этими словами он с отвращением плюнул на банковый билет и, размахнувшись, со всей силой припечатал его к физиономии Магата. Магат зашатался и не пикнув рухнул на пол. Так и остался лежать без движения, с печатью оплаченного счета на лице.
Марек горько усмехнулся и двинулся к дверям.
— Пошли!
Они вышли в ночь, отрезвевшие и притихшие.
В предпоследний день января вдруг наступила оттепель. Всю ночь с юга дул теплый ветер и подъедал снег. Укатанная поверхность дороги размокла, и в ней вязли копыта лошадей и колеса телег. В ямах и колеях стояла грязная снежная вода. Пешком пройти было почти невозможно. Теплый ветер стряхивал с придорожных рябин и ясеней хлопья снега. Седое небо нависло низко над горами, а еще ниже проносились друг за другом лохматые, набухшие тучи.
К обеду ветер переменился. Снова подуло из Польши и затянуло грязные лужицы на дорогах тонкой ледяной коркой. Развороченный снег застывал сверху, но все еще проваливался под ногами, и идти по дороге стало еще труднее. Резко похолодало, и мороз пробирал до костей.
Так было в предпоследний день января, когда по всем деревням и глухим горным углам прозвучал сигнал:
— Сегодня после обеда пойдем!
С самого утра Павол с Юро Карабкой ходили из дома в дом но раскисшей дороге и узким тропинкам и везде предупреждали:
— Сегодня после обеда!
Хотя люди были к этому готовы, мало кому хотелось идти в такую непогоду и по такой паршивой дороге. Неудобным показался им и назначенный час, поэтому почти всюду спрашивали:
— А почему не сейчас? Почему только после обеда?
— Как раз соберется муниципальный совет, — отвечал Павол. — Хватит им заниматься трактирами, заставим их заняться нашими делами.
Верхний конец деревни обошел Гатала. Всюду ему задавали те же самые вопросы, и он давал на них тот же ответ:
— Нужно идти, как раз когда они заседают. Чтобы у них было о чем совещаться, мы потребуем прекращения экзекуций и работы или пособия для безработных.
Деревня ожила. Стали собираться в дорогу. Всюду стоял шум, друг друга спрашивали:
— Пойдешь?
— А как же?
И ты пойдешь, Верона?
— Если все идут, что же мне делать? Пойду погляжу…
Собирались мужики, рабочие, оставшиеся без работы, несчастные дротары, жены тех, что ушли на заработки, и вообще каждый, кто мог. Все ожило, всюду сборы и толки. На дороге останавливались группки людей, и наперед можно было угадать, о чем говорят. Когда перед обедом мимо прошел Гадида, ему закричали: