— Выслушайте нашу депутацию!
Крики толпы слились воедино, и поднялся невообразимый шум. Ораторы на балконе беспомощно молчали, потом отступили и исчезли за дверьми. Толпа перед управлением снова осталась одна. Два жандарма стерегли каждое ее движение. В центре образовался тесный кружок мужиков и баб. Среди всех криков невозможно было разобрать ни слова, и только голос Гаталы, обозленного сверх всякой меры, выделялся из шума:
— Освободите дорогу депутации!
Павол, который очутился рядом с ним, в сумраке вечера все же заметил, что тот держит в руке увесистый булыжник. Павол угадал его намерения и понял их бессмысленность. Он хотел выбить камень из его руки. Но в этот момент из всех глоток вырвался ужасный крик, и нахлынувшая волна людских тел оттеснила его вместе с другими к запертой половине дверей. Толпа навалилась на них так, что они затрещали. И тут в коридоре, за дверьми, замелькали серые мундиры скрывавшихся до той поры жандармов, раздался сухой лязг оружия, блеснула сталь примкнутых штыков, и перед дверьми, от которых отпрянула человеческая волна, выстроился целый взвод жандармов с карабинами в руках.
Черную толпу пронизал ужас. Несколько женщин с отчаянными криками бросились назад, но, натолкнувшись на плотную неподвижную массу мужчин, тоже остановились. Все оцепенели. Всех поглотила тишина, и люди застыли на месте — ободранная, продрогшая, голодная стена против бесчувственной, безмолвной машины из огня и стали. Но страх длился недолго. Те, кто посмелее, пришли в себя, и когда Павол возмущенно выкрикнул: «Накормить нас решили!» — мужики присоединились к нему и зашумели:
— Это обещанный хлеб?
— Мы же хотим хлеба!
— Ваш больно жесткий!
Оцепенение прошло, внутри у каждого поднялась новая волна гнева, которая выплеснулась нескончаемым ливнем криков, воплей, страшного шума и гама. И в этом гвалте, от которого дребезжали стекла в зале заседаний, Гатала заметил, что за окнами прячутся члены муниципального совета, всматриваясь в морозную тьму и наблюдая за разъяренной толпой. И его охватила неистовая злоба. Он широко расставил ноги, словно земля заколебалась под ним, и, внезапно резко размахнувшись, швырнул в окно тяжелый камень. Павол хотел помешать ему, хотел над головами, в воздухе, перехватить его руку, но Гатала проделал все на столько стремительно, что Павол не успел за ним, а его рука еще некоторое время растерянно и беспомощно торчала над толпой.
Зазвенело разбитое оконное стекло, и осколки посыпались на головы жандармов.
Раздался отрывистый приказ.
Все пришло в движение.
Демонстранты бросились врассыпную, спотыкаясь, давя друг друга, падая и снова поднимаясь; бежали, прячась в ближайших подворотнях, укрывались в нишах домов, жались к стенам и заборам; глаза у всех округлились, ноги подкашивались от испуга и ужаса. Кричали и плакали, звали своих, взывали к богу и умолкали; они перестали отдавать отчет в своих действиях, в этой панике всех вела одна мысль: очутиться в безопасности, вне досягаемости резиновых дубинок и тяжелых прикладов. Тьма скрывала полученные ими удары. Люди черными пятнами выделялись на синем снегу. Они копошились у шоссе, на лугу и по ту сторону недалекой железнодорожной линии, останавливались, оглядывались и, увидев, что угроза миновала, возвращались, скликали знакомых, ругались и осматривали ушибы.
Немного погодя стали группироваться по деревням.
— Кубо! Верона!
— Сюда! Идемте!
Они двинулись в центр города, кипя от злости — неплохо их проучили! И по мере того как они удалялись от районного управления, к ним присоединялись те, кто прятался в парадных, за оградами, под деревьями. На площади снова собрались все вместе. Перекликались, заново переживая происшедшее:
— Накормили нас, ничего не скажешь!
— И описи имущества не отменили!
Какая-то баба, все еще не оправившаяся от испуга, кричала:
— Тереза два зуба выплюнула!
Стали расходиться по деревням. Но и в самых малочисленных группках обычно неразговорчивые, замкнутые люди оживленно обменивались впечатлениями: ведь только теперь они по-настоящему сблизились, узнали друг друга и поверили друг в друга. Взаимно подбадривали один другого на будущее:
— Если не отменят описи, пойдем опять.
— А то нет… все одно погибать, как ни верти.
— Не отстанем от них, придется им пойти на уступки!
И весь испуг и ужас вроде как рукой сняло. А многим, особенно рабочим, стало даже как-то стыдно, что они пустились наутек.
В группе, направлявшейся в сторону польской границы, вдруг раздался голос Гаталы: