— А вот и Агата! — сказал он.
Агата встретилась по дороге с Ондришем. Он шел, изогнувшись: ведро было тяжелое, а ручей далеко. Иногда он задевал коленом о ведро, и вода плескала на брюки, заливала полусапожки.
— Ты лошадь водишь или пашешь?
— Вожу лошадь, — ответил Ондриш.
Солнце щекотало ему лицо; он с удовольствием поставил ведро, а сам сел на землю и стал смотреть вокруг на рыхлые комья земли, среди которых кое-где уже выглядывали первые розоватые побеги сорной травы. Ему хотелось сказать Агате что-нибудь веселое, что-нибудь, рожденное и выращенное этим предвесенним днем. Но вокруг них порхал влажный ветерок, разбрасывая его мысли, словно клочки бумаги. Нет, он не может выдумать ничего веселого. Ведь сама Агата такая строгая, холодная, неприступная…
— Теперь и я буду погонять, — промолвила она.
Хорошо бы поддеть ее какой-нибудь шуткой. Но ведь это бесполезно: слишком у нее серьезный вид, будто у святой на иконе, — совсем не подходящий для такого дня.
— Почему ты никогда не приходишь к нам по воскресеньям? — спросил он, когда они шли уже к своим телегам.
При этом он остановился, ожидая ответа. Агата не ожидала такого вопроса. Она тоже остановилась, но ничего не ответила.
— Сколько мы хороших книг за зиму перечитали! Могли бы и петь, да научить нас некому. А весной ребята начнут играть в футбол…
Агата сжала губы в узенькую ленточку, словно говоря: очень мне интересно смотреть на ваш футбол!
Ондриш понял и поспешил прибавить:
— Ты была бы не одна. К нам ходят девушки. Разве ты не слыхала?
— Нет, — сказала она не подумав. Но, спохватившись, поправилась: — Да, да, Верона Сланцова как-то говорила мне…
— Что ж ты ни разу не пришла?
Агата боялась, как бы он не поднял ее на смех, если она скажет правду. Нет, в эту минуту Ондриш был серьезен. И она, снова двинувшись вперед, промолвила:
— Ведь вы собирались после обеда… А я в это время хожу к вечерне… — И поглядела на него искоса, исподлобья.
У него ни один мускул не дрогнул на лице; он не проронил ни слова, только вдруг заторопился, взял ведро и пошел прямо к лошади.
Когда Агата поставила перед Маленцом похлебку и положила хлеб с салом, Ратай не выдержал и сказал:
— Пожалуй, в обед лучше домой сходить с коровами… Вспахать успеем… И вёдро, видно, продержится.
— Зачем домой? — ответил Маленец. — Они и тут наедятся и отдохнут. А молока все равно у них не будет, пока в упряжке ходят. Недаром говорится: на корове пашешь — о молочке забудь.
Больше он уже ничего не говорил, а взял свою ложку и принялся за похлебку, отломив большой кусок хлеба.
Ратай с Ондришем тоже закусили, — потом долго глядели вдаль, на ровную спокойную гладь полей с подымающимся над ней паром. Его не было видно, только ноздри чувствовали и впивали его с наслаждением. Трепетали ноздри, трепетал воздух, трепетала золотая солнечная пыль и вся земля; всем существом своим трепетали люди, дивясь вернувшимся вновь чудесам весны.
Бегите, колесики плуга, вдоль борозды! А вы, блестящие лемехи, взрывайте землю вдоль и поперек! Жаворонок поет…
Одни борозды вокруг. Где их еще нет, — там будут. Взгляд весело бежит по ним, и, если бы можно было, хорошо бы покувыркаться в них, побарахтаться во влажной земле, покопаться в ней руками, покусать ее! Вот она какая!
Там, где на солнце блестят стены усадьбы, носящей название «Белый двор», на гигантской, безбрежной равнине полей дымят два локомобиля. Словно вата или шерсть кудрявится у каждого из них над трубой. Вокруг — тишина. Они не работают. Паровой плуг стоит в борозде, одним рядом лемехов зарывшись в землю, а свободный подняв высоко в воздух, так что издали кажется, будто большая подстреленная птица упала прямо в борозду и подняла над ней здоровое крыло.
Вдруг раздался пронзительный свисток — один, другой, третий. Ондриш даже издали увидел, как вокруг локомобилей забегали люди, как появилось облачко дыма, тут же растаявшее в чистом воздухе, — наконец, как тронулась с места и куропаткой побежала по борозде огромная птица с распростертым крылом.
Отец Ондриша смотрел туда же. В конце поля паровой плуг покачнулся, опустил свободное крыло на землю, другое поднял высоко в воздух и побежал обратно.
У Ратая что-то всколыхнулось внутри. Сложенные на коленях руки сжались в огромные кулачищи. Но делать им было нечего, и они остались лежать — ненужные до окончания полдневного отдыха.
— Вот чудище-то! Сколько борозд зараз ведет… — вздохнул он наконец, тряхнув головой.