Видно, больше сказать было нечего. Руки, сжатые в кулак, так и остались лежать на коленях тяжелыми, покрытыми грязью сучьями, но слова были легкие и растаяли в воздухе, как белый дым далеких локомобилей, хотя в них излилась вся тяжелая доля Ратая.
Он поглядел на Маленца. Тот отламывал большие куски хлеба и ел их, долго, старательно пережевывая. «Этот Маленец может хоть сто лет на паровой плуг глядеть, а все без толку, — подумал Ратай. — Будет ковылять за плугом, погонять до упаду своих заморенных коровенок да уповать на волю божью; уродится иль не уродится? — его святая воля. На «Белом дворе» уродилось, а у него нет. Видно, за грехи беда послана. Все в руках божьих — и хорошее, и дурное. И ежели бы на свете не было ничего хорошего, а только одно дурное, ежели бы у него ничего не спорилось, а в этой богатой усадьбе все шло бы как по маслу, Маленец ни словечком, ни самым тайным помышлением не осудил бы этого: на все божья воля, и человек тут ничего изменить не может. Он заклятый враг всего нового, любит умным казаться и при этом всегда болтает глупости. Например, насчет школы… Эх, да что толковать!»
Маленец сунул в рот последний кусок хлеба, облизал нож, которым резал сало, и встал на ноги.
«На ланах», то есть по всему пространству огромного поля, протянувшегося от усадьбы «Роща» почти до самого участка Ратая, вдруг понесся повторяющийся через правильные промежутки и похожий на выстрелы треск: трах-тах-тах! трах-тах-тах! трах-тах-тах!
Все обернулись в ту сторону.
Ратай заслонил глаза рукой, чтобы получше рассмотреть диковину, хотя стоял спиной к солнцу и оно не могло мешать. Перед ними расстилалось поле, шоколадная масса нагретой земли, на которой догнивали последние стебли прошлогодней травы. Все было как обычно. Только там, в конце поля, отороченном черными ветвями акаций и дубов, возле самой усадьбы, по краю пашни двигалась черная точка.
Они долго смотрели, как эта черная точка растет, подпрыгивая и покачиваясь в рыхлой, влажной земле.
— У Ержабека уже трактор? — удивленно спросил Ондриш, ни к кому непосредственно не обращаясь.
Ему никто бы не ответил, если бы не Ковач, неожиданно появившийся между ними.
— Ну да, трактор, — сказал он.
Все вздрогнули от неожиданности: Ковача никто не ждал, — он появился вдруг, как пламя, вспыхнувшее в соломе. Да и вид у него был такой: брови сердито нахмурены, лицо серое, как дым, клубящийся над кучами ботвы на картофельном поле.
— Откуда же у него трактор? — спросил Ратай.
— Купил недавно, — ответил Ковач.
Ратай кивнул головой, не сводя глаз с того места, где по шоколадной земле трясся трактор с прицепным плугом. За рулем сидел какой-то незнакомец.
— Кто на нем? — спросил опять Ратай, махнув рукой в сторону трактора.
— Не наш.
Тон, каким Ковач это произнес, говорил о затаенном гневе и ненависти. Ковач рассчитывал, что Ратай заинтересуется, начнет расспрашивать; тогда ему, Ковачу, можно будет дать волю с трудом сдерживаемым гневу и печали, чтобы они облегчили терзающее его мучительное напряжение, выйдя наружу, как в половодье река из берегов.
Но Ратай только молча кивнул головой. Маленец с Ондришем тоже молчали.
— Вот они, улучшения-то, — продолжал Ковач, видя, что никто не отзывается. — Ну, в чем тут улучшение, скажите на милость, ежели такая машина вырывает у человека кусок хлеба из рук?
Все повернулись к нему, ожидая, что он скажет дальше.
— Вот, например, я больше не нужен Ержабеку, раз у него трактор!
Маленец выслушал это как нечто вполне естественное, только заметил как бы про себя:
— Понятно, не нужен, коли тот за троих пашет.
— И четырьмя лемехами зараз пахать может! — воскликнул Ковач, чувствуя, что гнев его выходит наружу. — Как мы еще этой осенью на четырех парах волов пахали… А теперь он всем нам, гадюка, напакостил. «Мне погонщики больше не нужны, — говорит хозяин, — ищите себе другой работы, я волов продам». Вот и вышло, что волов паны сожрали, а нас — тракторы.
— Значит, он вас рассчитал? — медленно, серьезно промолвил Ратай.
Взгляд его скользнул по фигуре Ковача от сердитого лица, на котором щетинилась добрых две недели не бритая борода, вниз по могучим плечам и остановился там, где из обтрепанных рукавов высовывались огромные, потрескавшиеся, красные руки. «Такие ручищи, за что ни ухватятся, сразу раздавят либо сломают, — подумал он. — А вот теперь будут без дела…»
— Ну да… рассчитал. Всех троих и рассчитал. Если бы хоть… эх, да что говорить! Держится человек за свой жалкий грош в усадьбе и думает: «Буду за полцены спину гнуть, — да уж ладно: все надежней, чем на заводе». Вот тебе и «надежней». Теперь ступай в город да слоняйся по улицам, как те заводские.